Микстура

Закрыть глаза с тяжелеющими больше и больше с каждой секундой веками легко, а открыть, заставляя себя сфокусироваться на происходящем – тяжелее, но он в состоянии справиться с этим и продолжает справляться, несмотря на непрекращающиеся заботливые просьбы бросить эти попытки, откинуться на подушки и… отдохнуть. Отдохнуть? В его жизни не было и не будет места отдыху. Отдыхает кто-то другой, отдыхают люди, но не он. От ярлыка прирождённого убийцы невозможно избавиться, сколько бы времени вдали от семьи ни провёл.    Какой же стыд – ему и заболеть. Иммунитет к ядам не распространяется на простые вирусы. Кошмар. Все эти мысли лихорадочно проносятся в голове Киллуа, пока он, по его собственному мнению, непозволительно ослабевший, позволяет себе такую роскошь, как валяться на подушках. Будь его воля – незамедлительно встал бы, сорвал с себя эти злосчастные одеяла, поправил прикид – и вперёд. Заниматься другими делами. Но… он не может. Он в плену, в плену дурацких подушек и одеял, контролируемый бойким стражем с его обворожительной, белоснежной улыбкой, с живым, немного дразнящим огоньком в карих глазах. Киллуа направляет вопрошающий, с лёгкой укоризной взгляд на Гона, словно крича: «И зачем? Отпусти!», но тот словно не замечает, а лишь обеспокоенно наблюдает за состоянием заболевшего друга, ежесекундно поправляя одеяло, чтобы ему было удобнее. От неподдельной заботы в устремлённых на него глазах Киллуа становится не по себе: сердце стучит медленно, но более вязко, буквально утопая в светлых чувствах; каждый его толчок сопровождает стойкая уверенность в товарище и завтрашнем дне, разливающаяся теплом по телу, которое, кстати, обмякает, чувствуя себя слишком комфортно в завале из-под одеял. Киллуа недоволен собой за проявление подобных слабостей. Словно предупреждая готовый сорваться с губ Гона вопрос, он упрямо твердит: — Я в порядке. Не стоило затевать всей этой суеты. В ответ на что тот, к кому обращались эти слова, кротко улыбается и, ничего не говоря в ответ, стремительно приближается, слегка вытянув вперёд губы. Обескураженный этим движением Киллуа чувствует, как кровь ускоряется в жилах, миллионы бабочек восстают в груди и опускаются ниже, несмотря на внутренние мольбы прекратить. Он не понимает, что будет дальше и ждёт, слегка насторожившись, когда пройдёт эта щекотливая секунда, ощущающаяся, словно целая вечность. Холодное прикосновение губ озаряет лоб. Неосознанно вытянувший в ответ губы Киллуа морщится. Вот ведь дурак… Как можно было подумать о таком? — Температура ещё слишком высокая, поэтому ты пока не в порядке, — призадумался Гон, пожимая плечами. — Ну… или в порядке не до конца. И в том и в другом случае тебе нужно подлечиться. Но Киллуа не слушает, все ещё озабоченный своей глупой реакцией на обычное, человеческое проявление доброты и заботы. Это надо было… предположить, что Гон тянется за поцелуем. Да он бы никогда… и ни за что в жизни! — Киллуа, ты как? — заботливый друг встревожился не на шутку, заметив недовольное выражение на лице Киллуа, причина появления которого не была ему доступна. — Что-то случилось? «Когда впервые тебя встретил», захотелось пропеть товарищу в ироническом тоне, но он воздержался, крепко задумавшись: сколько ещё получится скрывать чувства? Подобно птицам в неволе, они стремятся наружу, лишь только завидев признаки света вдали, совершенно не понимая, реальный это свет или предательски зажжённая лампа. Не особо сведущий в поэзии или писательстве, Киллуа не мог ассоциировать их с чем-то другим. Вот и сейчас… — Нет, — мотнул Киллуа головой, старательно скрывая реальные эмоции, пытаясь вернуться в реальность, отмахнуться от лезущих мыслей. — Но ты выглядишь таким… озабоченным. И… зачем-то губы сложил, как я… Ну и проныра! Замечает абсолютно всё вокруг себя. Придётся выкручиваться. — Понимаешь, Гон… Внезапно мелькнувшее желание всё рассказать сразу же было отстранено пытливым разумом. «Ничего из этого не выйдет… он, конечно, мой лучший друг, и я рассказывал всё, чем только можно поделиться… но не сейчас, не в этом случае, и точно не в этот раз». Киллуа понимал: нельзя дать знать о реальных чувствах, иначе это положит конец каким-либо взаимоотношениям с Гоном вообще. А он хочет остаться его другом. Яркие картинки воспоминаний невольно заполнили и без того затуманенную жаром голову: слишком больно терять всё прожитое вместе.  Он никогда не расскажет, следовательно, не наживёт проблем. Этот дурацкий жар пройдёт, он снова возьмёт чувства под контроль, и всё будет как прежде. Однако одна проблема имелась сейчас — он совершенно не знал, что сказать. Смущённый, запнулся на полуслове и решил промолчать. С хорошим человеком и помолчать можно, да? Иллуми так говорил и не единожды, явно подразумевая себя. Пф, конечно, Иллуми. Ты хороший. Самый, что ни на есть, лучший. Гон действительно хороший, в отличие от братца, к тому же, лучший друг. Значит, выдержит необходимую паузу, поймёт, что нужно промолчать. Нет необходимости заострять внимание на том, что ему, Киллуа Золдику, обычно острому на язык, сейчас нечего сказать. Но он переоценил Гона. Всегда любознательный и страстный до каких-нибудь тайн (охотник, как-никак), он и в этот раз решил не допускать исключений. — Ты… захотел, чтобы я тебя поцеловал? Лёгкое волнение заметно в обычно бодром голосе. Нет необходимости отвечать. Тихий Киллуа заметно робеет, словно уменьшаясь в кровати, стараясь утонуть в шёлковой нежной ткани; естественно, это не ускользает от чужих глаз. Ответ очевиден. — Х…хорошо, — заикаясь, отвечает Гон, видимо, нисколько не задумывающийся о последствиях этого поступка.   Он накрыл его губы своими прежде, чем Киллуа сумел что-то сообразить. Его карие глаза слишком близко. Поцелуй необыкновенно нежен и мягок. Мимолётен. — Выздоравливай поскорее, — улыбается Гон, отстраняясь. — Я сейчас принесу тебе самую действенную микстуру. «Самая действенная микстура? Неужели ты не её только что применил?». Он сказал бы это вслух, не будь уверен в том, как по-девчачьи бы это прозвучало. Киллуа Золдик говорит, как девчонка? Киллуа Золдик способен на проявление слабости? Оно и хорошо. В конце концов, Киллуа Золдик тоже… человек. Странно, да? А все люди слабы так или иначе, со своими мыслями, мечтами и желаниями. Его желание, например, только что сбылось. То были мысли заболевшего, проваливавшегося в сон.