only eat to fill you up, only sleep to rest

В Эль Рапидс середина ночи, и Квакити будто в огне. Карл спит с одной стороны, с рукой, вытянутой так, что утром она точно отечет. Его пальцы до сих пор запутаны в волосах Квакити. Сапнап спит на другой стороне, тихо храпя и закинув одну руку на его бедро. Вот такой сон — запутавшись в конечностях своих любимых глубоко в вельветовой темноте — это то, что он хочет любить. Он дорожит этим. И бог знает, что ему хватает опыта сна под чьим-то боком, и ему должно быть легко принимать чужую руку или лишнее давление на своей коже. Или, забывая об этом, по крайней мере игнорировать их до утра. Сегодня ночью Квакити, к своему ужасу, это делать не в силах. Рука Сапнапа обжигает кожу его бедра. По черепу пробегают тысячи невидимых уколов, оседающих между пальцами Карла. В освещенном луной вельвете звук трех разных сердцебиений и шести пар легких ощущается невыносимым. Квакити больше ничего не слышит. Он пытается заглушить шум. Закрывает глаза; жмурится так сильно, как может, сжимает пальцы вокруг собственной руки чтобы почувствовать впивающиеся в ладонь ногти. Вдох. Один за другим пальцы движутся вниз по линии, пока в голове молча звучит отсчет раз, два, три, четыре. Выдох. Когда это не срабатывает, глаза открываются. Ресницы Карла выкрашены серебряным от лунного света. Он прекрасен, и Квакити все надеется, что он перевернется на другую сторону и уберет свои грёбаные руки. Вместо этого движется Сапнап. Когда рука на его бедре все же исчезает, Квакити замирает, задерживая дыхание в ожидании. Жар вспыхивает, отправляя мурашки по коже, и исчезает. А потом… Ему не дают даже момента покоя. Каким-то образом Сапнап подкатывается еще ближе и прижимает его к груди одной огромной рукой закинутой на талию. Где-то под кожей его тело взрывается в цветах оранжевой и бордовой паники. — Блять, — он шепчет. Слово из его рта вылетает на инстинкте. И так же на инстинкте его тело отдергивается от прикосновения Сапнапа. Этого хватает, чтобы разбудить его. Квакити слышит перемену в его дыхании, но не ждет, когда он проснется до конца. — Малыш? — его голос тихий и хриплый. Из него сочится беспокойство, — Что случилось? — Спи, — говорит Квакити. Он садится, и Сапнап отпускает его. Облегчение ощущается горько. Сердце трепещет как пойманный кролик в ушах, — Все нормально. Обними Карла. Сапнап слишком сонный, чтобы спорить. Квакити вылезает из кровати, а Сапнап занимает его пригретое место. Карл даже не шевелится. Щелкает выключатель. Дверь в ванную закрывается за спиной. Сначала включается кран, а потом душ. Босые ноги на холодном линолеуме. Запотевшее зеркало. Запотевшие дверцы душевой. Что-то будто живет под его кожей, громко дает о себе знать когда что-то его тревожит, только чтобы снова заснуть как только он отвлечется. Он возвращается в свое тело ровно настолько, чтобы выдраить это чувство, трет свои руки мылом и жесткой тканью пока кожа не покраснеет, ощущая неприятную чистоту. Только вот оно не останавливается на одних руках, поэтому он скребет дальше: шея, ноги, грудь, бедра, где нет никаких отпечатков рук, и волосы, где ничего не колет, между крыльями и в каждом оставшемся месте. Вина подбирается где-то между мыльной тканью и стекающим по стеклу паром. Он проводит слишком много времени здесь, где дверь закрывается и запирается на замок, словно ему нужно от чего-то защищаться. Это щит, в том числе практический. А может быть, это оправдание. Не волнуйтесь, я все еще вас люблю. Мне просто нужно было принять душ. Когда он возвращается в кровать с красными руками и мокрыми волосами, он сворачивается на самом конце. Сапнап бубнит что-то, что могло звучать как Я тебя люблю, и Квакити еле шевелит губами в ответ.

_______________________________

Вот к какому выводу он пришел: та вещь внутри него, которая решает как нужно любить, сломана. Она продолжает жить в нем, будто еще работает. У него хорошо получается улыбаться, смеяться, и иногда у него хорошо получается быть красивым. У него хорошо получается хотеть, чтобы Карл Джейкобс смотрел на него — боже, как же он хочет, чтобы Карл Джейкобс продолжал смотреть на него до конца дней; он будто голодает по улыбке Карла, и никогда ей насытится — а еще у него хорошо получается хотеть, чтобы Сапнап продолжал пытаться его удивить всеми маленькими вещами. Поднимать вещи, слишком тяжелые для Квакити, и устраивать шоу, будто они ничего для него не весят. Разминать мышцы и притворяться, что он не оглядывается, чтобы посмотреть, не смотрит ли на он на него в ответ. Сапнап готовит для них ужин и презентует его взволнованно, но ведет себя так, будто это совсем ничего не значит, и Квакити пробует еду на вкус и хвалит его, и слизывает остаток с пальца так, что глаза Карла не покидают его. Это у него получается хорошо. Проблемы возникают со всем, что идет после. У Сапнапа и Карла есть маленький ритуал, где они пытаются обыграть друг друга, пытаясь придумать самое нелепое имя. Они стоят на кухне, или сидят на улице, или лежат на кровати, и Сапнап называет его сладким яблочным пирожочком, а Карл в ответ называет его mon petit chou, и продолжается это до тех пор, пока они оба не смеются настолько сильно, что никто не в силах продолжать. Сапнап однажды пытался втянуть Квакити в эту игру. Началось все в залитой солнцем кухне, во время одного из ленивых вечеров. Сапнап хотел перекусить, Карл хотел внимания. Свежие фрукты превратились в легкие варианты милых имен, и в один из раундов Сапнап поворачивается к Квакити и спрашивает: — Что думаешь, мой медовый пирожок? А Квакити, получив легкий доступ к их любви, цепенеет. Позже он скажет, что не смог придумать никакого имени, которое переплюнуло бы их в глупости. Он оправдается, что они поставили его в неловкое положение, а у него плохо получается импровизировать, потому что это объяснить легче, чем то, что он слышит ягодка, пуддинг, тыковка, и боится, что если он попытается их произнести, то выйдет совершенно чужой голос. Потому что когда-то Шлатт звал его так, а Квакити мог произносить их в ответ. (сахарочек, дорогой, милый) Теперь, когда он пытается их озвучить, они звучат, как обман. Вот, что в нем сломано: то, что должно было быть сладким, теперь только гниет, оставляя порченное послевкусие во рту. Он использовал все последние капли любви и испортил то, что могло остаться. Вместо этого, он говорит, — Вы идиоты. Когда он чистит апельсин, он дает Карлу одну треть, а Сапнапу вторую. Его же язык немеет за ободранными губами и ранеными деснами. Карл лучезарно улыбается, пока апельсиновый сок стекает по его подбородку. Квакити забыл, как есть хорошие вещи. — Mi amor, — у него получается запоздало выдавить когда он говорит Карлу вытереть подбородок, когда он смеется над Сапнапом, который пытается своровать дольки Карла, запачканные в липком безнадежном обожании. Это единственное, что не звучит, как ложь. По крайней мере, Квакити хочет, чтобы оно было правдой, — Моя любовь. Он их целует, и боится, что за его зубами чувствуется кислый обман.

_______________________________

Ранним утром, пока на улице еще темно, Карл следует за Квакити на кухню. Карл еле держит глаза открытыми; Квакити не лучше. Пока он делает кофе, Карл прилипает к нему. Руки на талии, подбородок на голове, легко опираясь на него со своим высоким ростом. И все хорошо. Квакити улыбается, поворачивает голову и крадет сонные поцелуи между зернами кофе в бумажных фильтрах. Все хорошо. Карл почти засыпает на его спине, устроившись между крыльями. С двумя чашками кофе в руках, Квакити ведет его на диван. Теплая керамика в холодных руках, голова Карла на его плече. Все хорошо. Он хочет, чтобы это было любовью. А может, это она и есть. Может быть, то, что он считает любовью и не так сильно напоминает страх, а может напоминает его только больше, а может это вообще не то, что можно сравнить со страхом. Может быть, теплая чашка кофе и щекочущие его шею волосы Карла это и есть любовь. Может быть, достаточное количество чашек кофе и утр с Карлом под боком смогут компенсировать эту бесцельно крутящуюся пластинку в его груди. Квакити выводит круги на плече Карла. Он думает, Если бы я знал, как, я бы любил вас до потери дыхания.

_______________________________

Квакити хочет уметь любить так сильно, что его это, кажется, скоро убьет. Сапнап и Карл влюблены, и у них это получается легко. Квакити когда-то был влюблен, и это тоже было легко. И то, что он чувствует сейчас, почти то же самое, только совсем другое. Однажды, совсем в начале их отношений, Сапнап и Карл усадили его на диван, и Сапнап сказал ту самую фразу. Той самой фразой, вкратце, было, Мы не Шлатт. Что на самом деле значило, Ты нас боишься, хотя не должен. Квакити их не боится. Не совсем. Иногда его тело ведет себя так, будто он их боится, с застрявшим в горле дыханием и сердцем, стучащим в ушах, или с запертой между ними дверью и с каким-то оправданием, сидящим на кончике языка. Но он их не боится. Страх и любовь находятся где-то на одном спектре. Так что, возможно, в этом и заключается проблема. Квакити начинает волноваться, что он больше любил злого мертвого ублюдка, чем двух мужчин, которые любят его. Но он хочет их любить. Если бы он мог просто решить быть в любви и хотеть этого так сильно, чтобы это оказалось правдой, его любовь для них обоих была бы бесконечной. Иногда Сапнап закидывает руку на его плечи, и это ощущается хорошо. Это его заземляет и в ответ на нежное прикосновение что-то будто опустошается в груди, но не в плохом смысле. Иногда Карл хватает его руку, прижимается подбородком к затылку и грудью к спине, и теплота начинает сочиться изнутри. Но то, что больше ощущается как любовь, происходит в другие моменты. Когда кожа начинает покрываться липкими мурашками под их прикосновениями. Когда маленькое чудовище у него внутри горит, скребется и воет под тонким слоем кожи каждый раз, когда они просто задевают его легким прикосновением пальцев. Он ненавидит это. Ненавидит то, что оно ощущается реальнее, чем хорошие моменты. Карл легко засыпает на груди Сапнапа пока Квакити сворачивается один на другом конце дивана. Сначала Сапнап пытается сблизить дистанцию между ними, предлагает ему руку или хлопает по сиденью около себя, и иногда Квакити заставляет себя вытерпеть это. Пытается сказать, Видите? Я вас люблю. Иначе я бы этого не делал. А под его кожей будто роятся тысячи насекомых, и он хочет чьих-то рук вокруг себя и чтобы никто никогда больше к нему не прикасался. (Он когда-то танцевал с Шлаттом, рука в руке, в один из редких хороших дней которые были у них в начале. Он еле чувствовал это тогда, этот зуд под кожей. Совсем не так сильно, как сейчас. Поэтому, после всего произошедшего, он думает, не было ли это предупреждением. Он не хочет, чтобы это было предупреждением, потому что не хочет, чтобы все закончилось так же. Даже если так будет проще. Ему нужно перестать сравнивать их со Шлаттом.) Любовь — это одно, и Квакити хочет чего-то совершенно другого. Он хочет внимания, он хочет заботы, он хочет, чтобы Карл не сводил с него глаз и чтобы Сапнап не переставал красоваться перед ним, он хочет быть чем-то особенным для них. И, возможно, дело в этом. Это все про него. Это эгоистично. Это не любовь. Он — это вечно зияющая пустота, и каждое прикосновение, улыбка и взгляд падают куда-то в бесконечную темноту, оставляя его желать большего. Но вместе с остальными его эгоистичными желаниями есть одно — он хочет их любить. Он хочет, чтобы это было любовью.

_______________________________

Руки Карла путаются в волосах Квакити. Руки Сапнапа лежат на его бедрах. Он ещё никогда так не хотел, чтобы все прошло хорошо. В последнее время он дает им свою долю, будто пытается от них не отставать. Пытается их убедить. Это осознанное действие; доказательство. Это его ладони, его губы, прижимающиеся к шее Карла и тело, следующее за ними к кровати. Это его руки, снимающие с Сапнапа одежду, и понимание, что он не должен дергаться от чужих прикосновений на собственной голой коже. Чудовище под кожей всплывает наружу. Цитрусовое, острое, жжет несуществующие ранки на коже. Обжигает под рукой Сапнапа. Колет в пространстве между пальцами Карла. Он прячет его во вздохе. Заставляет себя звучать хорошо. Карл притягивает его ближе. В этой части он плох. Простыни под спиной. Шуршание ткани, худи Карла, подушки под головой. Одна рука впивается в матрас. Губы на коже, тихие звуки, чье-то имя… — Кью. Сапнап. Он возвращается обратно в свое тело, — Почему ты остановился? Сапнап нависает над ним, рука по каждую сторону его головы. Он настолько близко, что касается с ним лбами. Он настолько близко, что Квакити слышит его слова до того, как они слетают с его губ. Он настолько близко, что его сердце запинается, останавливается, и пропасть внутри разрастается все больше и больше, — Все нормально? Квакити не знает. Он сам себя не знает; только свои желания. — Я хочу, — он шепчет, содрогаясь, выдавливает сквозь промерзшие трещины. Его тело забывает, что ему не страшно, — Я хочу, чтобы все было нормально. — Хорошо, — отвечает Сапнап, — и все нормально? Квакити колеблется. Сапнапу хватает этого ответа. Он отодвигается, пока Карл сидит на другой стороне кровати с искривленным во что-то несчастное ртом, и Квакити поднимается. Никто не трогает его. — Простите, — его лицо горит. Сердце стучит в ушах, — Я… Я просто, будто… Я не в себе сегодня. — Тебе не нужно извиняться, — говорит Карл, — тебе просто нужно говорить, когда нам нужно остановиться. Это настолько же успокоение, насколько наставление. Квакити чувствует каждой частичкой вину, стыд, трепещущее сердцебиение и шумящую в ушах кровь. — Нам нужно поговорить об этом? — О чем тут говорить? — он выдавливает. Переплетает собственные дрожащие пальцы. По какой-то причине, собственные прикосновение не посылают тревожные сигналы. Сейчас ему это на руку, — Я должен был попросить вас остановиться раньше. Простите, что сделал это вашей проблемой. После этого настает тишина, будто Сапнап не знает что ответить. Как и Карл. Все тихо, Квакити не может даже перевести на них взгляд, и ему кажется, что это самое некомфортное положение, в котором ему приходилось бывать. Что иронично. Беря в расчет почему они вообще находятся в этой ситуации. Блять, он хотел, чтобы все было хорошо. — Это что-то связанное со Шлаттом? — спрашивает Сапнап. — Не все в этой жизни связано со Шлаттом, — срывается Квакити. Сапнап вздрагивает. Врать сейчас несправедливо. Заставлять его прятать правду — тоже. Карл садится между ними. Его рука ложиться на колено Сапнапа. Другая рука покоится на простынях рядом. Тело Квакити кричит, чтобы эта рука была на нем. Кожа покрывается липкими мурашками от одной мысли. — Мне кажется, нам нужно дать Квакити минуту, — говорит Карл, будто Квакити не сидит с ним в той же чертовой комнате, в той же чертовой кровати, — прежде чем мы попытаемся обсудить это дальше. Они нянчатся с ним. А может он боится, что они нянчатся с ним. Нежные прикосновения оставляют его на пределе, и он настолько хрупкий, что может от них разбиться. Что бы то ни было, он вспыхивает. Встает с постели — останавливается только, чтобы подобрать рубашку с пола — и уходит. Если он прождет в ванной достаточно, Карл и Сапнап уснут без него. Он может прокрасться к кровати незаметно, или может поспать здесь, на полу, и они не заметят и это. Завтра утром они не будут об этом говорить. Будто ничего и не было. Он неправильно подгадывает время. Ждет недостаточно долго. Свет в комнате выключен, но когда он ложится под одеяло, Сапнап поворачивается к нему. Квакити замирает. В комнате слишком темно, чтобы различить что-либо на его лице, кроме тени глаз и крупицы света от окна, падающего на щеку. Он шепчет слова мягко, будто не хочет тревожить тишину. — Извини за то, что произошло, — говорит Сапнап, — я не хотел тебя напугать. — Ты и не напугал, — шепчет Квакити в ответ. Он не думает, что Карл спит, но разговаривает в том же тоне, что и Сапнап. Будто два ребенка, шепчущиеся под одеялом, — Ты большой плюшевый медведь. Я не боюсь тебя. Сапнап фыркает. Где-то между забавой и возмущением, — Я людей убивал, вообще-то. — Я думал, ты не хотел меня пугать. — Никогда не хочу, — он протягивает руку — нежно, с осторожностью — и кладет ее на запястье Квакити. По коже начинают ползти мурашки. Он колеблется секунду, две… Он неуверенно убирает запястье. По лицу Сапнапа проскальзывает тень. Он тоже убирает руку. Прижимает ее к своей груди, — Прости. — Пожалуйста, не надо, — шепчет Квакити в ответ, — Дело не в тебе. Правда. — Ладно, — тишина. Карл шевелится на другой стороне Сапнапа — он определённо не спит и подслушивает. А потом, — Тогда в чем дело? И это ли не вопрос дня. Хотел бы он знать. — Это…это одна большая сложная проблема. Я не знаю, — он делает паузу, — Я не знаю, в чем дело. — Может, начнешь с малого? — шепчет Сапнап, — Что происходит, когда я к тебе прикасаюсь? — Обычно все хорошо, — отвечает Квакити, — кроме моментов, когда все плохо. — Из-за меня? — Из-за чего-то, — говорит Квакити, — не из-за тебя. — Ладно, — он подпирает голову рукой, — тогда мы будем к тебе прикасаться только тогда, когда все хорошо. И ты будешь говорить нам, когда все плохо. Будто это так просто. Будто это совсем ничего не значит. — У тебя это звучит легко. — Это немного так и есть, — голова Карла выглядывает с другой стороны Сапнапа. Он облокачивается на него, кладет подбородок на плечо, — Если ты не хочешь, чтобы тебя трогали, то это нормально. Мы не хотим тебя трогать, если тебе от этого плохо. Но ты должен говорить нам об этом. — Я всегда этого хочу, — признается Квакити, — это и странно. Иногда мне плохо от этого, но я все равно этого хочу. Тишина снова накрывает их. Даже в темноте Квакити видит, как они останавливаются и пытаются разобраться в его словах. Он слышит молчаливое недоумение. — Простите, — добавляет он, — Я говорю бессмыслицу. Мне кажется, я слишком устал. — Нет, — быстро говорит Сапнап, — нет, нет, это не… Я просто пытаюсь понять. Ты хочешь, чтобы оно было плохим? Да, думает Квакити, — Нет, — говорит он, — я просто хочу этого, вне зависимости плохое оно или хорошее. И снова тишина. Он шепчет в темноту только чтобы заполнить ее. — Во мне будто иногда что-то просыпается, — он пытается объяснить, — Будто что-то следует за мной по пятам. Будто что-то пытается взорваться внутри, и мне нужно продолжать угадывать, когда таймер истечет. Это плохое объяснение. Он это знает. — И это не только о сексе, — уточняет Сапнап, — это что-то большее. — Да, — говорит Квакити, — Я не знаю. Это обо всем, остается недосказанным. Это о том, что он их не любит, как бы он этого ни хотел. Но он не может сказать это вслух, потому что не вытерпит горя или разочарования, которое эти слова принесут. — Я люблю вас обоих, — говорит он вместо этого, — Очень сильно. Я дорожу вами, и я… Я хочу быть с вами, и все такое. Мне кажется, я просто не знаю, как любить вас правильно. — Ничего страшного, — отвечает Карл, — тебе не нужно знать всë сразу. Все мы до сих пор узнаем вещи. Это нормально, если тебе нужно больше времени, после, типа. Всего. Он подмечает то, как Карл избегает имени Шлатта. Он все еще объясняет все неправильно. — Мне кажется, я понял, — внезапно говорит Сапнап, — Ну, у меня не совсем так же, как у тебя, Кью. Но мне кажется…типа, у меня было много шансов любить людей и много людей, которые любили меня. И большинство были хорошими, но иногда нет. И я начал бояться, наверное. Что это я делал что-то не так. Что я делаю что-то не так, и что все снова повторится. — Ох, Сап, — Карл наваливается на него. Распростертые руки, долговязые объятия. Квакити до боли хочет присоединиться, — Ничего не повторится. — Я знаю. Просто ощущается, как то же, что говорит Квакити, — Сапнап протягивает руку к плечу Карла, неловко возвращая объятие, — Будто таймер скоро закончится. Тикающая бомба. — А я выключаю таймер, — Карл целует щеку Сапнапа. И смотрит на Квакити, прямо в глаза, чтобы он ощутил его взгляд даже сквозь темноту, — Бип. Вот, выключил. Больше никаких бомб. — Ты все наладил, — провозглашает Квакити шепотом, — теперь все хорошо. — Моя сила бесконечна, — торжественно возглашает Карл. Они не спят еще долго, шепча в ночи как дети на ночевке. Они говорят о страхах, таймерах, и не произносят никаких имен, кроме своих собственных. Карл засыпает первым, раскинувшись на Сапнапе, а Сапнап ровно за ним. Одна рука держится за рукав Карла; другая протянута. Недостаточно близко, чтобы прикоснуться к Квакити, но достаточно, чтобы знать, что он здесь. Робко, нежно, Квакити кладёт свою руку в его. Ничего не обжигает его. Ничего не останавливает.

_______________________________

— Я тикаю, — говорит Квакити Сапнапу следующим же утром, — Бомба. Это я. — Не ты, — отвечает Сапнап. — Я. Это… — Ты Квакити, — прерывает его Сапнап. Он берет одну его руку в свою и держит ее, сжимает, пока кожа не бледнеет, — Ты мой жених. Ты не талисман неудачи и не ходячее проклятие. Ты просто какой-то парень. Квакити заставляет себя рассмеяться, — Хороший способ поддержать. Сапнап закатывает глаза, — Ты знаешь, что я имею в виду. Его кожа красная и раздраженная, и чудище на дне бесконечной пропасти ждет и ждет кормежки. Оно сожрет его следующим. Оно сожрет их всех, — Прости. — Не извиняйся, — а потом спрашивает, — можно тебя поцеловать? Квакити позволяет ему. Чудище на дне пропасти позволяет ему.