Клубника с малиной

Я не знаю, всё так непривычно... Ведь вроде ничего и не случилось, да? Листья падают как обычно Юность протекает как вода Быть может, это возраст? Интересно, почему я Любовь не отличаю от тоски? Сижу, смотрю я в пол как малое дитя Я знаю, моменты счастья коротки. Всё решено, Наверняка Её Величество Фортуна Гигантский на меня Обвал наслала бед ? "Отвратительно", — принеслось в голове Луки, когда он с громким хлопком закрыл дневник в чёрной кожаной обложке. Складывание первых букв первых слов с каждой строчки в незамысловатое предложение не подразумевалось изначально. Когда Иванович заметил такой "вопрос судьбы", у него задёргался глаз. Школа началась только пару дней назад, а кажется, будто прошла уже пара месяцев. Это чувство сравнимо с болью в животе перед походом на важное мероприятие, ощущением, что сейчас потеряешь сознание в общественном месте или давящей духотой в набитом автобусе. Проще говоря — неприятно. Ну вот — стоило задуматься о чём-то неприятном, как сразу заболела голова. От этого стало ещё хуже.

***

Вон там вдалеке стоит компания из четырёх парней в белых рубашках, на которых красуются зелёные пятна от травы, в которой они благополучно успели подраться друг с другом перед школой ради веселья, они общаются, громко смеются и пихают друг друга в плечи; в другой стороне темноволосая девушка, выглядящая жутко уставшей, хихикает, общаясь с парнем, считающимся "красавчиком школы" и имеющим иностранный акцент; а сзади слышны похихикивания двух тех самых "сплетниц школы". А Лука Иванович опять вздыхает и плетётся по лесенкам. "Почему?" "Я заслужил это?" "Это происходит взаправду?" Голова кружится. "Это неправда" "Ему всё равно на тебя" "Как и всем остальным" К горлу подкатывает ком. "Ты никому не нужен" "Ты всем поможешь только есть умрёшь" "Всем будет лучше если ты сейчас вскроешься канцелярским ножом из своего пенала" "Ты должен умереть" "Ты должен умереть" "Умри" "Умри!" "Умри!" "Ум-" — Лука? Обеспокоенный голос будто пробуждает Ивановича из накрывающего его кошмара. — Ты живой? Ал-ло-о-о, Лука на связи-и-и? — Да. Привет, Филип, — совершенно спокойно, но с некой дрожью в голосе ответил Лука. — Ты тут давно? Голос Филипа выдал его личность ещё до того момента, как Иванович смог открыть глаза и лицезреть его удивлённое лицо. — Минуты две, наверное? Не знаю, я не считал, — тот пожал плечами и похлопал Луку по плечу. — Мне показалась, что ты заболел. Ты бледный, а щёки красные, у тебя нет температуры? Балош быстро коснулся тыльной стороной ладони лба Ивановича, от чего второй сразу отпрянул. — Нет, — проконстатировал Филип и пожал плечами. — Ладно. Какой первый урок? — Математика. — Ненавижу математику. — Её все ненавидят, — вздыхает Лука и устало смотрит в пол. — Такова уж её участь. — Даже не жалко, — улыбается Филип и подталкивает Луку за собой, поднимаясь по ступенькам. — Ты как вообще? — Голова кружится, ничего. Пройдёт, — коротко и сухо отвечает тот. — Забей. Иванович не знал, почему его ответы так походили на ответы людей, незаинтересованных в разговоре. Вроде бы и хотелось общаться, хотелось и как-то пошутить, и сказать что-то умное, а в итоге всё выглядит так, будто Лука делает одолжение, общаясь с Филипом. Может, поэтому у него не друзей? — Ну чего ты нос повесил, — улыбнулся Филип, не потерявший позитивный настрой. — С тебя сотка, если ты навернёшься с этих ступенек. У Луки не было ни желания падать, ни сотки. На его губах даже появилась слабая улыбочка. — А с тебя двести, если я добегу до двери быстрее тебя, — хихикнул Иванович и пулей погнал ко входу, напрочь забыв про события минутной давности. — Эй, это нечестно! — рассмеялся Филип и побежал за ним вслед. Но стоило только Ивановичу проявить малейшую радость, как жизнь задалась вопросом, сколько это может продолжаться? Лука, улыбаясь, уже почти достиг входной двери, как вдруг под его ногами оказалось что-то, больно похожее на чью-то чужую ногу, на подножку. И вот, снова перед глазами всё плывёт и последнее, что видит и чувствует Лука перед пищащей темнотой, это дверная ручка, в которую он впечатывается прямо лбом.

***

И будто прошло минуты две, не больше. На глазах слёзы от сильного, яркого и резкого бьющего белого света, язык болит; кажется, он успел его прикусить, а лоб пульсирует от боли, въедающейся в мозг всё сильнее с каждой секундой. Лука не помнит ничего. Крайнее, что он вспоминает после вопроса "Что случилось?", это спор с Филипом о том, кто быстрее добежит. Дальше всё было как в тумане. А потому пробуждение в серой комнате с жутким светом и отвратительным запахом спирта вызвало в нём неприятные ассоциации с какими-то хоррор-фильмамы, в которых главные герои не помнят, что сделали и как оказались там, где в итоге оказалось. А потом идут указания о том, как добыть себе выход из комнаты в лучшем случае, а в худшем… — Где я? — прошептал Иванович, смотря прямо в центр лампы. — Я умер? — Ага. Ишь чего, размечтал-с. Этот говор, не местный, можно было узнать даже будучи мёртвым. Та самая медсестра в школе, которая редко когда появляется, но когда она есть, начинает травить байки из жизни все три часа, что она отработает. И тут же Иванович узнал это место. Видимо, у него было сотрясение, раз он не признал это место раньше. Это ведь школьный медпункт, который стал для Луки роднее, чем какой-либо другой кабинет. Даже стало стыдно. — Доброе утро, наш постоянный посетитель. Че с ним произошло-т? — совершенно спокойно спросила медсестра. Иванович даже не сразу понял, что спрашивают не его. — Упал. И прямо на дверную ручку, представьте себе! — голос был знакомый. — И спасибо, что не насадился на неё глазом… бр-р-р, видел я такое в одном фильме ужасов, это ужас! Кровищи было мо-о-о-оре! То, с каким энтузиазмом Филип рассказывал о таком ужасном происшествии, одновременно и пугало, и сильно смешило Луку. Найдя в себе силы, Иванович сел и увидел ярко жестикулирующего Балоша за ширмой. Эта картина заставила его улыбнуться и на миг забыть про то, как сильно у него раскалывается голова. А ответный взгляд Филипа заставил что-то внутри него согреться, но не сгореть. Он был растрёпанный, один волосок на его чёлке выбивался из общего количества, что придавало ему вид милого и лохматого чёрного котёнка. Карие глаза красиво блестели под ярким светом, а на щеках красовался румянец, появляющийся от быстрого бега, сильной усталости или стресса. Он выглядел таким красивым, таким изящным, таким… — Иванович, чего замолчал? Не помер ж? — женщина зевает. — А то я тут штаны просиживаю уже минут двадцать, а он молчит… — Нет, я живой, — Лука быстро пришёл в себя и схватился за голову. — Что случилось? Он реально забыл. — Ты упал. Ну, так твой друган сказал, — проконстатировала женщина, закидывая в рот жвачку с ментолом. — Считай, ещё легко отделался. Уже бы крякнул, если бы тебя Госпожа Фортуна не одарила невероятной удачкой. И тут он вспомнил. Вспомнил, как кто-то подставил ему подножку, кто-то намеренно хотел, чтобы Лука упал. Чтобы он… умер? — Лука? Всё так глухо слышно. В голове буря, ураган. Хочется лечь, но трясёт так, что если ляжешь, то уже больше не встанешь. — Лука? Это его имя? Почему оно звучит так необычно? Почему это не "Лука!" от злого учителя, который со злости ударит длинной линейкой по затылку так, что сломает её? Почему это не "Лука-а-а!" от парней, которые поджидали его после школы с зажигалкой и ножницами в руках, смеялись и угрожали рассказать его мамочке о том, какой он трус? Почему это не "Лука…" от мамы, которая видит очередные царапины на щеке или новые синяки на коленях ещё перед тем, как сошли старые? Почему это не "Лука??" от девушки, которая влила в него около литра алкоголя в пятнадцать лет, затащила его в свою комнату, а затем выкинула его оттуда после того, как у него не встал на неё? Почему это "Лука?" звучит так… тепло? Без злости, без язвительности, без печали и даже без разочарования? — Мне нужно… Иванович не заканчивает фразу, а лишь быстро несётся из этой проклятой комнаты. Он знает, что не добежит даже до ближайшего в коридоре окна, но ему и не нужно окно. Ему не нужен воздух, в котором витают звуки, ему нужна тишина. Тишина, в которую он добавит то, что пожелает нужным. Не успевая добежать до уборной, Лука рухнул на пол прямо в коридоре. Он поджал под себя колени и уткнулся головой в пол, понимая, что встать уже не сможет. Теперь уже было всё равно, кто придёт и кто его увидит, потому что единственный, кто остался с Лукой сейчас — это поток его нескончаемых мыслей, которые он перестал пытаться остановить. "Теперь ты наверняка знаешь, Иванович, они хотели твоей смерти! Они бы посмеялись, если бы ты умер там! Всем было бы смешно, как никогда! Даже учителям! Особенно учителям! Они так от тебя устали! Но почему ты выжил? Это неправильно! Ты должен это исправить! Должен это исправить! Должен исправить! Исправить! Исправить! Исправить! Умереть! Умереть! Ты должен умереть! Умереть! Умереть! Умереть!Умереть!Умереть!Ум3реть!Ум3реть!Ум3р3ть!УМ3Р37Ь!" — Нет… — сквозь слёзы жалости к самому же себе прошептал Иванович. "Ты ведь никому не нужен! Твоя мать жалеет, что ты родился! Она была бы счастлива, если бы сейчас выпрыгнул из окна на четвёртом этаже! Твои одноклассники тебя презирают! Ты всех раздражаешь! Но вот если бы ты повесился прямо на лампе в холле и тем самым устроил им мини-каникулы, они бы смеялись и благодарили тебя! Попробуй! А этот новенький? Он же такой классный! Такой красивый! Такой! Которого ты не заслуживаешь! Почему он обратил внимание на тебя, Лука? Почему? Да потому что ты ничтожество! Ему смешно с тебя! Смешно! Узнай он то, что ты про него думаешь, он бы затоптал тебя ногами до смерти!" — Пожалуйста… "Вскройся! Спрыгни с крыши! Повесься! Утопись! Застрелись! Пырни себя ножом! Ляг под поезд! Умри! Умри! Умри!" Страшнее стало только от ощущения чьих-то ледяных пальцев на его плече. Они ощущались как прикосновение самой смерти с этот момент. Но противостоять Лука не мог, мог он лишь застонать чуть громче, но почему-то даже это в итоге не получалось. Он слышал, как билось его сердце. Казалось, будто оно сейчас разорвётся, будто вот-вот всё кончится. Перед глазами нет ничего, нет ничего, что можно увидеть и за что можно зацепиться хотя бы взглядом. — Лука! Снова этот агрессивный вскрик. Как в детстве. После него воспитатели всегда отбирали его самые любимые игрушки и никогда их не возвращали. Иванович зажмурил глаза и начал мотать головой из стороны в сторону. — Это не я… — Лука! В этот раз он прозвучал по-другому. Это что-то ему напоминало, но Иванович никак не мог вспомнить, что именно. Ощущение уже двух рук на плечах заставил его вздрогнуть, но самое худшее было впереди. Кто-то впился в его плечи мёртвой хваткой и резко потянул его на себя. И теперь Лука, всё ещё с закрытыми глазами, понял, что стоит на коленях. Это жутко больно, синяки всё ещё не прошли. Что-то в его памяти болезненно щёлкнуло в этот момент. — Нет! — вскрикнул Иванович и чуть ли не подскочил. Но сил не было. Его всё ещё держали. Он резко принял сидячее положение, расправив ноги вперёд и принялся максимально быстро ими пинать пустоту, ворочая головой, жмурясь и сжимая челюсть ещё сильнее. — Не надо, не надо, пожалуйста! Он стиснул зубы после этой фразы так сильно, что казалось, что сейчас они сломаются. — Лука, прошу! Кто-то сзади обхватил его за грудь и уткнулся лбом в его затылок. Это был такое новое ощущение, что Иванович на миг замер. Резко раскрыв глаза, он понял, что всё равно не может видеть из-за слёз. Что происходит? Кто-то сзади громко вздыхает. Лука всхлипывает. Этот кто-то одной рукой всё ещё продолжает прижимать его к себе, а второй взял его за запястье. Нежно. Это не мамины руки, они всегда тёплые, даже когда она напугана. Это не те парни, они бы не стали церемониться. Это не учитель, он никогда не брал никого за руки, а лишь бил по ним. Это не та дама, это не ощущение металлических наручников на запястьях. — Мне так жаль. — Что это происходит? — он говорил тихо и невнятно. — Что это случилось. Ему не стало лучше, просто ощущение опасности с любой возможноц стороны пропало. Иванович даже позволил себе расслабить спину и поддаться, лечь на него. Обе руки теперь залезли в его волосы и принялись перебирать каждую прядь, так аккуратно и осторожно. — Почему это случилось? — Я устал. — Ты устал? Иванович промолчал. — Что случилось? — Они сказали правду, — со стеклянным взглядом промямлил Лука. — Кто "они"? — поднял брови Филип. — Голоса в голове. Они сказали, что меня все ненавидят. — Я тоже? Иванович снова промолчал. Он не знал, что сказать, так как сказав и правду, и неправду, он сделает себе же хуже. — Ладно. — Прости. — За что? — За то, что ты пришёл. — А я не должен был? Иванович повернулся набок и грустно принялся изучать каждую клеточку на полу. — Не должен. — Идиот. Лука и сам это знал. — Прогуляемся? Ты мне всё и расскажешь. Если захочешь. Лука бы предпочёл уснуть и проснуться где-нибудь дома, далеко-далеко отсюда, но раз выбора не было, то пришлось согласиться. — Или можем пойти ко мне. Две минуты от школы пешком, там прохладнее и удобнее, чем на улице. И есть кровать, если ты прям устал. Почему-то эта идея успокаивала больше, чем любая другая. На уроки в любом случае он не пойдёт, а маму дома он лишний раз нервировать и объяснять, что случилось, не хотел бы. Всё кажется сюрреалистичным, вот, кажется, сейчас секунда и Балош рассмеётся ему в лицо, достанет скрытую камеру и уйдёт, вытерев об него ноги. Но этого не происходит. Слабо кивнув, Лука в первый раз за последние минут пять посмотрел на Филипа. Он такой же красивый. Даже ещё красивее, чем раньше. Он испуганный, это видно, но из последних сил пытается выдавить из себя успокаивающую то ли его, то ли самого Филипа, улыбку. И у него получается. Иванович ему верит и слабо кивает. Теперь осталось лишь найти в себе силы встать. Их почти не осталось.

***

Всю дорогу до дома Лука молчал и лишь безмолвно выслушивал рассказы Филипа, предназначавшиеся для его ободрения. Он внимательно их слушал и даже запоминал детали, но ничего не отвечал. Не считал нужным. Дорога длилась от силы пару минут, но по ощущениям прошло больше пары часов. В животе будто рос морской ёж, который своими иголками бил всюду, но лучше всего попадал в сердце. Иванович не знает, что с ним происходит. — …А потом я ему говорю: "А не пойти бы тебе…"… о! Смотри, мы пришли!, — улыбается Филип. — Пошли. Кажется, будто этот человек никогда не теряет позитивный настрой, что бы ни случилось. С одной стороны это замечательно. А с другой стороны Лука завидовал. Каждая ступенька будто была длиннее предыдущей. Они были грязно-белого цвета, прямо как стены, потолок и некоторые двери. Благо, Филип жил на втором этаже и насмотреться на однотонные предметы Лука не особо и успел. — Стой, — резко остановил его Филип, схватив на руку. — Подожди… Сердце Ивановича на миг замерло. Вот и момент, когда Балош засмеётся и столкнёт его с лестницы вниз. — У меня дома кот… у тебя нет аллергии случаем? — с некой виной Филип посмотрел в пол. — Нет, — облегчённо вздохнул Лука. — я люблю котов. — Ты разговариваешь! Балош усмехнулся и, не разжимая руку, потащил за собой Луку с ещё большей скоростью и большим упорством. Дверь Филип ловко открыл ключом и галантным жестом пригласил Луку войти первым. Слегка улыбнувшись, тот медленно вошёл внутрь и принялся оглядываться по сторонам. Квартира была красивая, просторная. Приятная глазу. — Можешь не разуваться и не раздеваться, пошли ко мне, — улыбнулся Филип и прошмыгнул к себе в комнату. Луку всегда поражала его скорость. — Пошли. Вздохнув, Иванович направился прямо за Балошем по длинному коридору. В самом конце была его личная комната, которая по размерам не уступала гостиной. Повсюду были полки, забитые всякими книгами, рисунками, картинами и фарфоровыми фигурками чёрт пойми кого. Балош принялся рыться в одном из ящиков, а жестом попросил Луку присесть на кровать, что тот с радостью быстро сделал. — Что ищешь? — Перекись. И бинты, — спешно ответил Филип. Ты левой ладонью прямо на что-то стеклянное вписался. Не дай Бог ты так до конца дня проходишь. Лука посмотрел на руки: и вправду, на левой ладони была длинная кровавая рана. Как он её не увидел и не почувствовал никакой боли — вселенская тайна. Но ещё большим вопрос был к тому, что её увидел Филип. Он смотрел на него? — Вот! — Филип радостно достал бутылёк, вату и несколько полосок марлевых бинтов, после чего радостно присел к Луке. — Теперь рассказывай. — Что рассказывать? — изумился Лука, а потом поморщился от боли, как только перекись капнула на царапину. — Ну… что случилось. И что вчера случилось. Ты так и не ответил на мои сообщения, — тот специально чуть надавил пальцем на царапину с задорным видом. — Игнорщик чёртов. — Я не игнорищик, — стиснул зубы Иванович. — Рассказывать нечего. Старая-добрая… нет, старая-плохая история о буллинге от подростков. Ты ничего весёлого не услышишь. — Но почему буллинг-то возник? — Балош принялся усердно, но очень аккуратно обматывать ладонь Луки. От его касаний почему-то становилось спокойно. — Они идиоты, — фыркнул Лука. — И это всё. Просто ищут того, кто слабее и "не даст сдачи", находят его больное место и… всё. — А твоё какое? — чуть улыбается Филип. Он набирает на вату немного перекиси и принимается обрабатывать маленькие ранки на щеках Ивановича. В комнате практически темно, пахнет ванилью и чем-то цитрусовым; в углу комнаты стоят ароматические свечи. Почему-то эта обстановка была намного интимнее, чем должна была быть. Лука даже на пару секунд потерял дар речи. — Они думают, что я гей. Иванович сразу понял, какой бред сказал. Точнее знал, какие сейчас буду последствия. Филип резко остановился, а улыбка быстро спала с его уст. Лука быстро покрылся румянцем и был готов к тому, что сейчас услышит всё, что про него думает Филип. Стало так страшно, что перестало хватать воздуха. Тот зажмурил глаза, опустил голову и принялся быстро-быстро дышать. Идиот. — А ты не гей? Страх окончательно парализовал его. — Я… Открыв глаза, Иванович увидел, как Балош снова улыбается, всё ещё держа в руках вату, прямо в сантиметре перед его щекой. Он улыбался по-доброму. — Извини, я… Лука не успел сказать ровным счётом ничего. Что-то в его груди вспыхнуло и загорелось, когда он почувствовал на своих губах горячее, почти обжигающее дыхание. Он не мог пошевелиться, даже и не хотел, боялся что-то испортить. Их губы разделяла буквально пара сантиметров. Балош знал, что делал. Он заставлял дрожать. — Puis-je? От французского, языка любви, красоты и пылкой страсти, Иванович почти потерял не только дар речи, но и сознание. Он знал, что пока не ответит, Филип не сдвинется с места. Лука не видел его лица, но совершенно точно знал, что Балош сейчас нагло-нагло улыбается. — Oui, — на одном дыхании вымолвил Лука. Послышался короткий смешок. Филип переплёл их пальцы одной рукой, а второй нежно провёл по скуле Луки и положил на щёку всю ладонь, и лишь потом наконец сократил расстояния между их устами. Если бы Ивановича попросили описать что-то, ради чего действительно можно умереть, то он бы описал этот момент. Когда расстояние перестало существовать для них, когда Лука почувствовал себя будто на небесах, когда губы Филипа наконец коснулись губ Луки, заставляя того отдаться, захотеть остаться в этом моменте навсегда, Иванович понял, что ему есть место в этом мире. Бархатные губы человека, пахнущего малиной и дорогими сигаретами, которые сейчас обволакивали его собственные губы, так манили и так и напрашивались на ответ. Та наивная подростковая страсть, что родилась в них в эту секунду умоляла никогда не заканчивать этот момент. Лука так неловко пытался придумать, куда же деть вторую руку, но уже через пару секунда ему стало так всё равно. Он просто отдавался, по щекам текли слёзы. Слёзы надежды, что всё это не сон. Он так сильно сжимал руку Филипа, хотел быть ещё ближе, хотя, казалось бы, ближе уже некуда. Иванович так яростно отрицал возможность влюбиться в очередного одноклассника, тем более в новенького, но в итоге сейчас сидит и плавится в любви, передаваемой ему через этот, такой жаркий, но в то же время нежный поцелуй, который будто спрашивает, можно ли заставить тебя влюбиться ещё сильнее? Умиротворение разлилось по всему его телу, вместе с бесконечным смущением, блаженным удовольствием и робким трепетом. "Прошу, пусть это никогда не заканчивается!"