Лингвистическое описание способов нахождения общего языка и архитектурные особенности воздушных замков

Аль-Хайтам считает себя приверженцем логики. Даже сила, даваемая Глазом бога, действует по определённым законам, подчиняется реакциям, укладывается в формулы. А вот вычурной формы бутылка, парящая над песками, логическим законам не подчиняется. Физическим тоже. Это можно было бы списать на мираж, галлюцинацию, вызванную перегревом, но солнце село и на смену безжалостной жаре пришёл не менее безжалостный пустынный холод. Кроме бутылки логическое объяснение с трудом находилось и для синей вспышки, рассёкшей сумрак путеводной нитью. Именно она и привела аль-Хайтама к бутылке, но если от синей вспышки хотя бы исходила энергия гидро, то бутылка казалась просто странной. Внутри неё что-то было, но под тусклым лунным светом, обратившим золото барханов в серебро, разобрать совершенно невозможно. Аль-Хайтам берёт бутылку в руки, намереваясь поднести к глазам поближе, но у бутылки на него совершенно иные планы. И это тоже не подчиняется логике. Как и то, что внутри бутылки — а аль-Хайтам уверен, что он оказывается внутри бутылки, хоть это невозможно — умещается целый город. Целый город, в котором угадывается архитектурный гений Кавеха, словно он нашёл способ действительно выстроить свои воздушные замки и спрятать их там, где другие с трудом умещают декоративные корабли. Город безмолвен в серебре луны и золоте фонарей. Город тих, словно иллюзия, и аль-Хайтам, поддавшись порыву, прикасается к камню. На ощупь он холодный, твёрдый, шероховатый. Настоящий. Всё здесь настоящее до абсурда. Кавех, стоящий около одного из ещё недостроенных домов, тоже выглядит настоящим, только вот волосы и глаза у него почему-то тёмные, отливающие синевой. Обернувшись, он почему-то улыбается почти так же, как раньше при каждой встрече. Почему-то говорит: — Привет. Я тебя ждал и скучал очень сильно. И это тоже не поддаётся законам логики.

***

Кавех осушает бокал залпом. Ставит его на стол, вздыхает, потом задумчиво хмурится. — Это что вообще? — Фонта. В Фонтейне все её пьют, — отвечает Идия. Кавех хмыкает, пожимает плечом и подливает себе ещё. Сейчас он не отказался бы от одного из фонтейнских вин, а эта штука алкоголем даже не пахнет. Но Тигнари прав, Кавеху стоит меньше пить, а то все мозги растеряет. А он ими вообще-то работает. И думает ещё. Лучше бы только работал, конечно. — Я могла бы создать копию твоего возлюбленного… — говорит Идия, убивая Кавеха одной фразой, одним словом даже, потому что у Кавеха нет сил сопротивляться. Нет сил спорить и доказывать, что аль-Хайтам не его возлюбленный, что это вообще не то, совершенно неподходящее здесь слово. Но Кавех смиряется с ним — со словом в смысле — как с фатальной неизбежностью, потому что оно — слово это трижды проклятое — там, где нужно. Потому что оно «возлюбленный — -ая, -ое, субстантивированное прилагательное со значением: сердцу твоему конец» совершенно право. И Идия, произносящая его, тоже права. — …но вряд ли это принесёт какую-то пользу, — осторожно продолжает она, словно боясь обидеть Кавеха, — потому что он сам никогда здесь не был, а если судить с твоих слов, он совершенно невыносим. — Потому что он совершенно невыносим! — Кавех ударяет рукой по столу и тут же жалеет об этом, ведь Идия испуганно вздрагивает. — Но ты же его всё-таки за что-то любишь, — говорит она с той же осторожностью, с какой ходят по тонкому льду. Идия не любит вмешиваться в чужие дела, боясь всё испортить. Но его выслушивает, потому что Кавех помог ей отстроить часть Миража Велуриям, и она теперь считает себя обязанной, хотя Кавех тысячу раз повторил, что ему это было только в радость. — Или не любишь? — она хмурит синие брови, окончательно запутавшись. Это нестранно. Чувства Кавеха любого — включая его самого — с толку собьют. Кроме Тигнари разве что, потому что он научился отличать съедобные грибы от идентичным им ядовитых, а значит, понял эту жизнь от и до. В чувствах Кавеха (и даже аль-Хайтама!) он полностью разобрался — отличил съедобные от ядовитых, — но Кавеху почти ничего не сказал, отправил думать самостоятельно. И вот он пьёт — лучше бы всё-таки вино — и думает. — Он меня из себя выводит, — говорит Кавех. Потому что он высокомерный, заносчивый, язвительный, эгоистичный и — архонты! — ты умрёшь, если хоть раз проявишь свои эмоции нормально?! — Но я его люблю, — едва не воет Кавех, готовый биться головой об стену. Потому что он умнейший из всех, кого Кавех знает. Кавех абсолютно очарован и обезоружен его мозгами. Аль-Хайтам свободно говорит на языках, о существовании которых Кавех едва знает, и может разложить любое слово на составляющие, отследив его историю вплоть до корней древнего праязыка. И это помимо знаний об истории, архитектуре, астрологии, одни архонты знают, о чём ещё. В довершение всего — Кавех пожалуется на него Сайно, потому что это явно противозаконно — он ещё и красив настолько, что Кавех хочет бесконечно рисовать его, хочет ваять с него статуи. — Ты можешь признаться ему, — Идия вся сжимается, будто боясь тяжести своих слов, — а если он тебе откажет, ты можешь переехать сюда. Кавех наливает ещё бокал. Кавех хмыкает. Кавех думает, что это, вообще-то, идея. Он признается, наконец закроет историю с аль-Хайтамом, растянувшуюся на годы, а потом придёт сюда, предаваться печали и строить свои воздушные замки. Не худший исход из фатальных.

***

Аль-Хайтам считает себя приверженцем логики, он ни во что в этом мире не верит так сильно, как в причинно-следственные связи. Так что синие волосы и глаза Кавеха, а главное его тёплая улыбка и радость во взгляде являются следствием какой-то причины. Чтобы узнать её, нужно задать правильный вопрос. И аль-Хайтам спрашивает: — Что ты такое? — В каком смысле? — существо со внешностью Кавеха смотрит на него печально, почти жалобно, чем окончательно себя выдаёт. Кавех бы фыркнул, скрестил руки на груди, вероятно, ещё и глаза бы закатил. В худшем случае он закатил бы скандал, но это если его совсем вывести. — Ты не похож на Кавеха, даже визуальное сходство неполное, не говоря уже обо всём остальном. Глупо думать, что подобным можно меня обмануть. — И чем же мы так различаемся? — не-Кавех отходит назад, признавая поражение. — Если ты рассчитываешь с помощью моих слов усовершенствовать иллюзию, то зря. — Мне просто интересно. — Я не верю в праздное любопытство. — Зато я верю, — говорит — аль-Хайтам оборачивается, чтобы убедиться в догадке — настоящий Кавех. — Расскажи, чем мы так отличаемся, кроме волос и глаз. За спиной аль-Хайтама слышится тихий всплеск, и они с Кавехом остаются одни. — Манерой поведения, — отвечает аль-Хайтам, — ты бы мне так не обрадовался. — С чего ты так решил? — Сейчас же не радуешься. Кавех хмыкает, дёргает плечом, говорит: — Ещё. — Другая походка. Манера говорить. Улыбка не та, ты улыбаешься чуть иначе. Взгляд другой, — здесь в глазах водная гладь, а у тебя всегда — проклятая драма, — и рубашка. На этой твоей рубашке вырез на два сантиметра глубже. Кавех смеётся, подходит ближе, слишком близко даже, улыбается хитро и чуть вызывающе, смотрит так же, но в рубиновых глазах, за смешливыми искорками всё равно драма, трагедия даже. Кавех иногда смотрит и улыбается так, когда пьян, но сейчас алкоголем от него не пахнет. Пахнет пустыней, будто веет ещё её жаром. — А вы большой знаток вырезов на моих рубашках, господин секретарь? — в словах Кавеха насмешка, но не издевательская. — Я просто внимательный. — Не верю в праздную внимательность. Кавех ему улыбается, тепло и открыто, так, как давно уже не улыбался. И это точно он, не иллюзия и мираж, не наваждение. Аль-Хайтам считает себя приверженцем логики. Логика должна была всё объяснять. Всегда объясняла. Но сейчас логика фыркала — совсем как Кавех обычно — вскидывала руки и говорила, что она никому ничего не должна. Что эти тёплые взгляд и улыбка останутся необъяснёнными. Необъяснимыми. — Неразумно было уходить в пустыню в одиночестве, не предупредив никого, — говорит он, и Кавех хмыкает, прекрасно понимая, что предыдущий раунд остался за ним. — А ты пришёл меня спасти? — Найти, — поправляет аль-Хайтам. — Ты за меня волновался? — хитрая улыбка сходит с губ, уступая место недоумению. — Не хочу, чтобы твой талант оказался закопанным в пески. — Волновался, значит, — кивает Кавех всё ещё так удивлённо, будто наличие у аль-Хайтама чувств, противоречит фундаментальным законам вселенной. И будто ждёт, что его слова опровергнут, но аль-Хайтам молчит, и это удивляет Кавеха ещё больше. — Зачем ты вообще приехал? — он пытается скрыть удивление за показательным недовольством. — Не ради меня же. — Ты так спешил, что оставил чемодан. — И тебе так не терпелось избавиться от моих вещей, что ты решил привезти его сам? Аль-Хайтам понятия не имеет, как ответить на этот вопрос, не показавшись тем, кто искал любой предлог для встречи, поэтому идёт в контратаку: — Разве это не тебе хочется съехать от меня после завершения проекта? — Когда я такое говорил? — Кавех смотрит на него с искренним недоумением. Аль-Хайтам вздыхает. Тяжело иметь дело с теми, у кого память не так хороша, как его собственная. — «Выплачу все долги, отстрою себе дом и наконец перестану разрушать твою жизнь своим тлетворным присутствием», — цитирует аль-Хайтам слово в слово. — Это шутка была, — Кавех всплёскивает руками. — Откуда у меня такие деньги? — Гонорар за проект? — Мне за него вообще ничего не заплатят, — фыркает Кавех, но тут же бледнеет, поняв, что проговорился. Аль-Хайтам смотрит на него долгим тяжёлым взглядом. Кавех отвечает ему таким же, но вызывающим. С этого и начинаются все их ссоры, с недолгой немой паузы, словно они актёры, дожидающиеся, когда поднимется занавес. Возможно, присутствие Кавеха действительно всё обращает в драму. — Только не начинай, — Кавех сразу переходит к нападению, — это проект образовательного комплекса для детей пустынников, ты не можешь сказать, что это бессмысленная трата времени и сил, иначе у тебя нет сердца! — И конечно же, выгоду всё равно получат все, кроме тебя? — аль-Хайтам легко отбивает, казалось бы, победный выпад, потому что в искусстве споров он Кавеху не уступает нисколько. — Это всё Дори виновата, — Кавех использует древнюю защитную тактику ныне известную как перевод стрелок, — я сказал бы, что мог бы работать и бесплатно, а она не дала отказаться от этих слов. Дори, ну конечно. Кавех сам виноват, стоит следить за словами в её присутствии, но слова — не специализация Кавеха. — Напомни мне никогда не давать тебе встречаться с ней наедине. — Думаешь, я совсем не могу о себе позаботиться? — Кавех всё ещё пытается выглядеть возмущённым, но в голосе, в опустившихся уголках губ чувствуется печаль. — Не в случае с ней. Она слишком хорошо знает цену словам, а ты не знаешь, что каждое твоё обещание на вес золота. — В следующий раз буду мудрее, — говорит Кавех, и аль-Хайтам согласно кивает. Он правда будет, Кавех неплохо учится на ошибках. Аль-Хайтам же либо единственное исключение из этого правила, либо не ошибка всё же. — Поэтому не осуждай меня. — Не буду, — соглашается аль-Хайтам настолько легко, что Кавех снова смотрит на него с удивлением. — Ведь у меня всё же есть сердце. Пока он искал Кавеха, успел пусть бегло, но всё же, ознакомиться с проектом. Образовательный комплекс обещал быть масштабным, таким, каких в пустыне ещё не было. Таким, в каких пустыня нуждалась. — Ты как-то слишком легко сдался, — Кавех хмурится, подходит ближе, смотрит с подозрением. — Тебя не подменили? Ты не заболел? Он прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу аль-Хайтама, проверяя, не горячий ли. Лучше бы, конечно, как раньше, губами. — Я скучал, — честно говорит аль-Хайтам, стараясь правильно подбирать слова этого нового для него, ещё совсем не изученного, но, он надеется, общего для них с Кавехом языка. Кавех с полминуты молча смотрит на него не моргая. — Может, это я заболел? — бормочет себе под нос, тянется уже к собственному лбу, но аль-Хайтам перехватывает его за запястье. Наклоняется немного, едва ощутимо целует в лоб, отодвинув золотые волосы. — Не думаю, что это так. Температура в пределах нормы. Кавех вспыхивает, неясно от чего, от возмущения или от смущения. — Тебе никогда так температуру не меряли? — насмешливо спрашивает аль-Хайтам, и Кавех прожигает его горячим, как раскалённые угли, взглядом. — Ты это специально, — говорит Кавех, осенённый неким снизошедшим на него пониманием. — Ты всё уже понял и просто выводишь меня. — Что я понял? — спрашивает аль-Хайтам, пока Кавех ещё не научился быть достаточно мудрым, чтобы держать слова в узде. — Что я люблю тебя, — Кавех не столько проговаривается, сколько не видит больше смысла скрывать. Аль-Хайтам едва верит его словам. Он знает, что Кавех его любил тогда, во времена Академии. Но аль-Хайтам сам уничтожил это чувство, стёр его в пыль и пепел. Но оно почему-то, словно феникс, родилось снова. — Я тебя тоже. — Нет! — Кавех отшатывается от него, глядя чуть ли не с ужасом. Отступает дальше, отворачивается, хватаясь за голову. — Да быть этого не может. Я же тебя раздражаю. — Временами, — соглашается аль-Хайтам, подходя ближе, Кавех не отстраняется. — Ещё временами я тебя не понимаю. Но из-за этого не перестаю любить. — Нет-нет-нет, — Кавех мотает головой, будто стараясь вытрясти всё услышанное, не дать ему достигнуть разума, — скажи что-то вроде: «Любовь — это нелогичное и бессмысленное проявление человеческих эмоций, появившееся как побочный фактор инстинкта размножения и романтизированное в искусстве». Или ещё что-нибудь на своём аль-хайтамовском. — А я сейчас на каком говорю? — Не знаю, — голос у Кавеха становится жалобный, — на человеческом. Вот как называется их общий язык. Может быть, у аль-Хайтама получится овладеть им в достаточной степени. Может быть, однажды он даже создаст его лингвистическое описание. Пока же он просто делает то, что давно хотел, но запрещал, выстроив систему самоограничений. Но построения — не его специализация. Он обнимает Кавеха со спины, тот сначала напрягается, словно собираясь вырваться, а потом с тяжёлым вздохом расслабляет плечи. — Я не был к этому готов, — признаётся Кавех. — А к чему был? — К тому, что ты скажешь, что я жалкий безнадёжный романтик, у которого нет шансов. И к выезду из дома. — Ты безнадёжный романтик, тут ты прав, — аль-Хайтам осторожно, проверяя границы дозволенного, прижимается губами к виску Кавеха. — Но я бы в любом случае не выгнал тебя из дома. — Я знаю, — Кавех снова едва ощутимо напрягается, но это напряжение быстро проходит. — Я бы сам ушёл, мне было бы неловко. Мне и сейчас неловко. И страшно, — его голос становится всё тише с каждым словом, — у нас же опять ничего не получится. Мы же не подходим друг другу. — Почему? — спрашивает аль-Хайтам, тоже понижая голос. — Мы разные. Ты любишь тишину, а я вечно создаю шум. Аль-Хайтам целует его за ухом. — Я постоянно действую импульсивно, а ты рациональный. Аль-Хайтам спускается ещё чуть ниже, касаясь кожи под челюстью. — Я… Аль-Хайтам оставляет первый поцелуй на шее, сразу за ним второй. — Архонты, это невыносимо! Аль-Хайтам думает, что перешёл черту, потому что Кавех ускользает от его прикосновения. Но из рук не вырывается, не отстраняется, лишь поворачивается к нему лицом. Прижимается губами так же отчаянно быстро, как в первый раз. И аль-Хайтам боится, что он снова отстранится, что это тепло, мягкое и желанное, словно последний луч солнца во тьме, исчезнет так же быстро, потому делает то, что должен был сделать ещё в тот раз — прижимает к себе крепче, подаётся навстречу. Касание губ Кавеха — мягкое тепло рассветного солнца и раскалённый пустынный жар. Он целует так, словно они не виделись тысячу лет, словно не увидятся ещё две. Аль-Хайтам думает, что иногда его драматизм невероятно приятен. А после не может думать уже ни о чём, до тех пор, пока у них обоих не кончается воздух. До тех пор, пока он не восстанавливает дыхание. До тех пор, пока Кавех не пытается что-то сказать. До тех пор, пока аль-Хайтам не ловит его слова ответным поцелуем. До тех пор, пока… — Я пытаюсь быть серьёзным! — возмущается Кавех, отдышавшись после четвёртого, кажется, поцелуя. — Пытайся, — у аль-Хайтама нет никаких возражений. — Ты мне в этом не помогаешь! — Абсолютно нет. Кавех фыркает, всё ещё точь-в-точь как песчаная лисица. — У нас множество причин не быть вместе. — И, прекрасно зная их все, мы всё ещё не разъехались и даже любим друг друга. Кавех поджимает губы, понимая, что этот раунд остаётся не за ним. Недовольным он только притворяется, аль-Хайтам прекрасно научился отличать его наигранные эмоции от настоящих, хотя Кавех прекрасный актёр. — Потому причин быть вместе получается больше, — выдыхает Кавех, окончательно сдаваясь. Аль-Хайтам, будучи человеком логики и лингвистом, не верит в то, что противоположности притягиваются, зато верит, что для любой проблемы можно найти решение, стоит лишь обсудить её с помощью правильных слов и как следует подумать. Кавех, будучи человеком искусства и архитектором, не верит в то, что противоположности легко уживаются сами по себе, но верит в то, что грамотное их сочетание рождает яркие и незабываемые образы. В их простом будущем времени жизнь не начнëтся заново, не станет идеальной, не исчезнут все поводы для ссор и споров. Но станет легче. Подбирать правильные слова. Выстраивать диалог. Говорить, слушать и слышать. Целоваться, когда хочется. Прятаться в чужих объятьях от ночных кошмаров, усталости и рутины. Немного меняться. Быть друг для друга путеводным лучом солнца среди любой тьмы.