Корсеты и невысказанные слова о любви.

Вечерняя комната, освещенная лишь парочкой свечей, придавала столь короткому моменту их уединения некоторую и едва уловимую интимность. Когда волосы госпожи растекались по её хрупким плечам, словно самый дорогой и мягкий шёлк, отливая золотом в сиянии огонька, дрожащего от каждого дуновения ветерка, проворно пробравшегося в просторную спальню, Имир хотелось лишь ещё нежнее касаться их, аккуратно перебирая прядь за прядью и проводя по ним гребнем. Прядки эти, подобно ручейку среди горной местности, так и стекали по рукам служанки, податливо отдаваясь деревянному гребню. Изредка она, ненароком касаясь пальцами лебединой шеи девушки, перекидывала локоны той на грудь, открывая вид на корсет и спину, остающуюся прямой даже в собственной спальне, словно и тут Хистория никак не могла дать волю своим эмоциям и наконец расслабиться. Наверное, Имир слукавит, если скажет, что Хистория совсем ничего себе не позволяла в её присутствии. В их ситуации это было скорее наоборот. Имир порой не могла подолгу смотреть прямо в глаза своей госпожи, лишь украдкой бросать полный нежности взгляд. Их касания были мимолетны, как ветер в знойный летний день, но даже слабым прикосновением можно было многое сказать. По крайней мере, так искренне считала Имир. Нельзя было сказать, что она влюбилась. Вернее, служанка не могла даже себе признаться, что любит и вожделеет той, кому прислуживает. За время её работы они так сблизились друг с другом, что эта привязанность стала самой себе разумеющейся, будто так было завещано богом, в которого брюнетка совершенно не верила. Желание потрогать, обнять, поцеловать, нашептать нежностей являлось лишь следствием привязанности, разве это было чем-то неправильным? Вот только они разрешить себе чуть большего не могли. Лишь титулы хороших подруг, воздушные прикосновения, взгляды, внимательно изучавшие друг друга, когда они оставались наедине, громкий смех и откровенные разговоры (откровенны настолько, насколько им позволяла совесть и воспитание). На самом деле, они позволяли себе чертовски много. Под молчаливый взгляд Хистории, направленный на Имир сквозь зеркало, последняя развязывала корсет на и без того точеной талии, но адский предмет одежды все равно оставил следы на нежной бархатной коже её госпожи. Блондинка расслабленно выдохнула, расправляя плечи: — И кому только в голову пришло придумать корсеты? Я едва могу дышать. — Тому, кто никогда не носил их, — откинув в сторону злосчастный кусок ткани, Имир ласково огладила спину девушки, задержавшись на местах, где виднелись следы странной моды. Блондинка затрепетала под ласками и снова перестала дышать, поддавшись движениям рук Имир, прикасающихся к каждому фрагменту её тела. Она слегка выгнулась в спине, прикрыв глаза и склонив голову к правому плечу. Имир же, наклонившись, откинула прядь волос с уха её госпожи и шепнула, — но не могу не подметить то, как вы очаровательно смотритесь в корсете и платье, скованные рамками высшего общества. Хистория слегка нахмурилась и улыбнулась, когда дыхание служанки защекотало её кожу, открыв свои голубые глаза, она заглянула прямо в веснушчатое лицо Имир: — Вы правда находите меня очаровательной? — округлив глаза, будто демонстрируя удивление, девушка хитро улыбнулась. — И я мысленно говорю вам об этом каждый раз, когда вижу. Когда по телу разливается теплое чувство, слегка пьянящее и сводящее с ума от желания обладать, а не наблюдать, Имир прекращала свои заигрывания, оставляя свою госпожу наедине со своими мыслями. Так больно выходить из комнаты, прикрыв дверь и бросив последний взгляд на человека, вызывающего столько трепета в служанке, ранее не знающей об истинной глубине чувств, зарождающихся на протяжении многих лет и постепенно превращающихся в крепкую, но такую моментами неземную связь, настолько она кажется незаметной и легкой, но и одновременно предстающей монументом в сердце и разуме, как приятное воспоминание из далекого детства, которое никак не может уйти из памяти, словно забыло дорогу в небытие. — Госпожа, вам погасить свет? Имир стояла у прикроватной тумбочки, держа в руках подсвечник, и смотрела на Хисторию, улегшуюся на подушки. Волосы её разметались по кровати, а в глазах, будто пожирающих каждый сантиметр тела служанки (настолько внимательно и изучающе они смотрели – как если бы аристократка увидела её в первый раз), отражался огонек свечи, отчего несвойственный девушке взгляд становился даже немного диким и возбужденным. — Не уходи, — резко сказала Хистория и схватила Имир за рукав, — спой мне песню, как пела раньше. Служанке остаётся лишь кивнуть и спокойно улыбнуться, глядя на девушку со всей нежностью, на какую она только способна, стараясь вложить в это действие всё то, что она ощущает, находясь рядом с возлюбленной. Конечно, она садится рядом с просторной кроватью, ставя подсвечник обратно и расправляя складки платья, перед этим ласково поправив растрепавшиеся локоны своей госпожи. И пусть их мгновения рядом не могут быть вечными, они постараются вложить в эти моменты всю свою любовь, скрытую и сжатую рамками этого злосчастного высшего общества, как тела юных дев стянуты и сжаты ажурными корсетами.