Спицы

Спицы щёлкают друг о друга, клубок пряжи пронзительно серого цвета мечется туда-сюда по коленям, словно мечтает сбежать. Шерстяные нити медленно убивают, превращая из запутанного мотка в нечто более упорядоченное. Джереми чувствует, что то же самое происходит с ним, и ему тоже хочется заметаться, но он продолжает слушать, как щёлкают спицы. Виллем удивительно сильно любит монотонные занятия для рук — что-то вяжет, плетёт, бесконечно играет в змейку. В такие моменты он выглядит безгранично безжизненным, спокойным, как настоящий труп, и только пальцы быстро двигаются. Он совершенно не похож на паука, а то, что выходит из-под его рук, намного проще паутины, что ежедневно плетёт его мозг. Возможно, где-то в глубине сознания бьются в предсмертной агонии жертвы, но Виллем ничем не выдаёт, что происходит у него внутри. В сравнении с ним Джереми — открытая книга, гримуар с заляпанными кровью страницами и заломанным корешком. Сидя рядом он чувствует, как эти спицы наматывают на себя вместо пряжи нервную систему, вытягивая её из тела, чтобы сплести. Трудно сказать, во что конкретно — Виллем не раскладывает перед собой схемы, держа их в голове, и поначалу совершенно не ясно, вяжет он шарф, носок, свитер или бесформенное полотно, не имеющее практического применения. Последнее, впрочем, маловероятно — он слишком продуман, чтобы так поступить. У любого его поступка имеется смысл, а то, что кому-то он не ясен ни с первого, ни со второго, ни с сотого взгляда, является проблемой исключительно наблюдателя. За окном барабанит дождь, стучит по стеклу словно пальцами изнутри черепа. Сколько бы времени ни прошло, Джереми не может избавиться от ассоциаций с этой погодой, что лезет к нему прямо в мозг, используя брешь в затылке. Швы напольной плитки так и не получилось очистить от давно запёкшейся крови, и теперь от этих линий в воображении каждый раз ползёт большое пятно, яркое и свежее, будто всё случилось вчера. Рана давно зажила, даже шрам не виден стороннему наблюдателю, но голова в дождливую погоду всё равно начинает болеть. Метеозависимость — не самая худшая способность, которую можно получить от подобного удара, если сравнивать с альтернативной развязкой — смертью. Иногда, впрочем, кажется, что быть мёртвым действительно проще и удобнее, ведь тогда не пришлось бы думать обо всём на свете, слушать капли дождя и вязальные спицы, да и просто существовать. Но Джереми слишком не любит лёгкие пути, чтобы найти подобный исход действительно соблазнительным. Он умрёт позже, все умирают со временем. Где-то на улице порывом ветра ломает зонт, гнёт спицы в обратную сторону с треском. Этот момент совпадает с очередным щелчком в комнате, если действительно существует, но взгляд обоих устремляется к окну. На улице темнее, чем было бы при ясном небе, и картинка расплывается за дождевой водой, ручьями бегущей по стеклу. В квартире намного уютнее, пахнет чаем, который никто из них на самом деле не любит, и немного джемом, который Джереми всё ещё ненавидит. Сегодня это клубничный, похожий на кровь только в очень далёком детстве. Клубнике не ломают кости, как людям, когда их пускают на фарш. Джереми смотрит в голубые глаза, будто всегда затянутые дымкой. Поначалу он не замечал её, но со временем будто начал видеть то же, что и сам Виллем, а он говорил, что мир для него словно в пыли и дыму. Запах сигарет всё ещё витал вокруг, и если бы Джереми был хоть чуточку чувствительнее, то сводил бы с ума — даже по словам заядлых курильщиков то, что выбирал Янсзон, пахло достаточно резко и мерзко. Возможно, именно этот вкус позволял ему чувствовать мир хоть как-то. На губах он ощущался привычно, но всё ещё немного тошнотворно. Никакого облизывания пепельницы не требуется, чтобы прочувствовать эту горечь. Виллем, впрочем, ровно так же кривился от упоминаний абсента, и это было даже смешно. Полынь и табак создавали воистину ужасное сочетание. Это тоже проносится в чужом взгляде — всё ещё занятый пряжей, Виллем гоняет в своей голове мысли, и вряд ли у них приятный вкус или аромат. Возможно, там пахнет взрывом или разрытой землёй. Вероятнее всего — кровью и медикаментами. Дождливая погода, очевидно, навевает сентиментальные воспоминания и на него, только он видит их под совершенно другим углом, голландским — тем, с которого снимают любимые нуары Джереми. Про крыльям носа после солнечного лета ползут веснушки с новой силой, но сейчас они статичны и от усталости чуть бедны. Если ангелы целовали Виллема, то, вероятно, умерли все до единого, и ему совершено не жаль. Он рассказывал десятки разных историй о том, откуда по мнению людей в фольклоре появляются веснушки, и ни одна из них не звучала достаточно нежно. Эта россыпь делала его лицо мягче, чем оно могло бы быть, и скрадывала внимание, как звёздное полотно. Но из всех этих глупых историй Джереми нравилась только одна, которой он придерживался. Веснушки — поцелуи солнца, и он — его безжалостно палящее солнце, ослепительное и сжигающее всё дотла. Спицы впиваются своим звуком в кости, заставляя чувствовать фантомную боль. Хирурги сращивают аппаратом Илизарова кости, как спицами сращивают пряжу в изделия. Они стягивают и растягивают, проходят насквозь, а потом исчезают, оставляя едва заметные отверстия. Шрамы бледнеют со временем, но не исчезают до конца. Джереми ерошит волосы на затылке, но скользит взглядом по коже Виллема, цепляясь за небольшие точки, за каждую из тех, на которые ему указали. Гвозди всё ещё лежали в кармане, но на них, в отличие от швов между напольными плитками, уже не было следов крови. Только один гвоздь заржавел, приближаясь по цвету к волосам того, кто до сих пор не желал с ним расстаться. Удивительно сильное желание держать рядом то, что когда-то причинило боль. Возможно, именно оно склеивает их острыми осколками друг с другом. У Джереми от этой погоды ломит в висках, будто спицу воткнули ему в ухо, довели до самой сердцевины мозга и несколько раз провернули. На самом деле там, изнутри, ничего не болит, кроме мыслей, зарождающихся и угасающих. У него утонули бы рыбы в пруду, задохнулись бы анаэробные бактерии. Про искусственные цветы не стоит даже думать — убивать настоящие куда интереснее. В воспоминаниях свеж запах белых лилий, немного удушающий, траурный. Это могло бы стать традицией, как прибитые к асфальту дождевой водой бабочки. Но всё, что не убивает других, прямо сейчас умирает само. Да и то, что убивает — тоже. Дыхание смерти ощущается холодком везде, будь то квартира, мысли перед сном, отношения. Ничто в этой жизни не вечно, вопрос лишь в том, чему придёт конец в первую очередь, если конец всего так и не наступил. Джереми прикрывает глаза, и теперь спицы орудуют изнутри, в грудной клетке. Как демон сонного паралича, Виллем расковыривает спицами кожу меж рёбер, дырявит её, как барабан, и воздух выходит наружу вместо со струйками крови. Спицы проходят глубже, перфорируют лёгкие, скребут самым кончиком в сердце. Сонные параличи — ужасно неприятная штука, тянущаяся маленькую вечность, в которую можешь только смотреть, как тебя убивает то, что не сможет сделать сильнее. Спицы скребутся внутри, трогают диафрагму, очерчивают желудок, следуя по пищеводу вверх, к горлу. Они находят сонную артерию изнутри, заставляя расступаться мышечные волокна в шее. Лёгкий спазм заставляет открыть глаза наяву, хоть и кажется, что всё это время они были открыты. Нет фильма увлекательнее, чем тот, что показывают за закрытыми веками. И нет ничего страшнее. Осторожно потеснив беспокойный клубок, размотанный уже наполовину, Джереми кладёт голову на чужие колени. Виллем замирает со спицами в руках, остриё одной смотрит ровно в зрачок левого глаза. Он мог бы вонзить эту спицу, выпуская наружу тьму из плотного кольца невозможной зелени, но Виллем никогда так не сделает. Джереми чувствует, как от этого сжимается всё внутри — доверие очень страшная вещь, погубившая многих, но почему-то ещё не тронувшая его. Он доверяет Виллему всецело, хоть иногда и не верит ни единому его слову, особенно тем, которые он не говорит вслух. Сквозь сетку уже сплетённой пряжи угадываются глаза голубые, как взбледнувшие на холодном кладбище незабудки, в них не застыл никакой неразрешимый вопрос. Спицы исчезают, втыкаясь в подлокотник дивана. На голову ложится рука, зарываясь пальцами в чёрные волосы. Совсем не похоже на крылья воронов-трупоедов. — О чём думаешь? — спрашивает Виллем, выныривая из мира собственных мыслей. О чём бы ни думал молча он сам, других он умеет слушать. — О том, как спицы прошивают кости, словно воткнуты в тряпичную куклу. Как они щёлкают внутри, вращаются велосипедными колёсами, ломаются с громким щелчком, выгнутые мощным порывом ветра. Вяжут мёртвые петли из нервной системы пряжи. Виллем только едва заметно усмехается в ответ и низко склоняется, едва дотягиваясь при этом губами до лба. Легко, как крылья погибших бабочек, только поцелуй не оставляет пыльного следа. Рука сползает на затылок, заставляя прижаться лбом к животу. Футболка тоже серая, но темнее, как мокрый асфальт. Сухая, потому что дождь — за окном, а не в квартире. Джереми тяжело вздыхает, закрывая глаза, и проваливается в вязкую дрёму. Его демон сонного паралича вновь стучит спицами, теперь над самым ухом, но что-то в голове расслабляется, будто та спица, что засунули ему в ухо, подцепила клубок его болезненных мыслей и разматывает его, сплетая в нечто более упорядоченное. Всё ещё сложно сказать, получится ли из его больного воображения носок, шарф, свитер или ажурная салфетка, которой потом промокнут кровь. Спицы стучат друг о друга, но нечто беспокойное на коленях замерло, тихо дыша, доверяясь. Дождь почти не стучал в окно, заглушаемый треском. Раскат грома похож на звук, с которым ломается спица зонта, и от него пробегают по коже мурашки. Спица навсегда останется внутри и будет колоться при движении, ныть в плохую погоду. В людях, как в тряпичных куклах, полно таких обломанных спиц. Они внутри Виллема, внутри Джереми, и они пронзают ими друг друга сквозь объятья, пачкают мир своей кровью и не могут расцепиться, потому что обломки внезапно срастаются. Возможно, вместе они — колесо, что всё ещё может крутиться. Зонт, который ещё способен укрыть от дождя. Система спиц, ставящая на место не только обломки кости. Клубок мыслей, прошитый насквозь бережно и аккуратно, как незаконченный и не существующий шарф.