Назови меня по имени

      Простое помещение в японском стиле. Раздвижные створки, ведущие на веранду, самые обычные татами, которые встретишь ещё в тысяче таких же домов, токонома с какой-то каллиграфией — ничего примечательного, за что можно было бы зацепиться. Ах, да, символ Учиха на одной из дверей, что помогает хоть как-то распознать владельца. У окна стоит ребёнок. Неподвижно. Он не рассматривает ландшафты внутреннего дворика — я почти уверена, что взор его обращён глубоко в себя, потому как мальчик никак не реагирует на моё присутствие.       — Мама… Папа… У меня никого больше нет, — только шепчет тихонько. Одеяние на нём необычное: как и всегда, чёрное, но на сей раз слишком официальное.       Плачет: беззвучно, так, что даже дыхания не разобрать. Никто не должен знать: лить слёзы — страшный позор для воина, пусть даже ему нет и десяти. От этой жуткой и по-настоящему жестокой картины безумно щемит внутри.       — Нет, Шисуи! — я вцепляюсь в него с таким рвением, будто бы столь наивное действие способно изменить что-то: возвратить мёртвых с того света или хоть как-то помочь несчастному сироте. На деле же я даже собственные переживания унять не могу: только всхлипываю обречённо и утираю ресницы о ворот его кимоно. — Нет... нет... — тёмные разводы наверняка потом засохнут уродливыми пятнами. — Нет... — однако, покуда слёзы исчезают в складках несчастной ткани, выжигающая, щемящая печаль превращается в нечто иное: не могу описать, во что же именно, но это неизвестное полнится невероятной твёрдостью и уверенностью. Откуда столько силы в таком крохотном тельце? — Нет, Шисуи... — держу его крепко, словно не сделай этого — и разобьётся. — У тебя есть я...       — Сегодня очередь Изуми, да?.. — переворачиваюсь набок, сдвигая со взмокшего лба прилипшую прядь. В висках стучит. Сердце не на месте. Но в то же время всё это — так привычно, что вызывает лишь раздражённую усмешку.       На часах пять утра. В комнате темно: только отблески фонарей слабо играют на стенах. Так всегда в Конохе: независимо от времени года рассветает поздно и достаточно быстро — не сравнить с многочасовой, затяжной сменой дня и ночи в Стране воды. Впрочем, месяцы, прожитые в деревне Листа, вскоре обещают нагнать годы затворничества в тихой избушке в Исэ, так что глупо постоянно сравнивать их.       Встаю, залпом выпиваю воду, ждавшую на столе напротив кровати: жижа не простая, а какая-то витаминная. Цунаде обещала, что она улучшит кровообращение, восполнит запас энергии и ещё какие-то золотые горы, но по факту кроме лёгкого яблочного привкуса и банального утоления жажды я мало что ощущаю.       — Ну, если вам так спокойнее, — не глядя стягиваю с вешалки одежду. Хоть одно хорошо во всей этой катавасии: можно не думать, что надеть. Поверх коротких тренировочных шорт и такой же обтягивающей спортивной майки плавно опускается хлопковое платье с длинными рукавами: уже закреплённые на бёдрах кунаи и взрывные печати отлично прячутся под скромной юбкой, доходящей до самых лодыжек.       Не менее странно во всём этом облачении выходить через дверь: спуститься по лестнице, надеть туфли с пояском, а затем накинуть на плечо сумку-авоську. Благо, хоть причёску можно не поправлять: растрёпанные кудряшки — эдакая фишка.       Иду ногами по земле: шаг за шагом приближаюсь к заветному повороту на главную в этом районе, торговую улицу. После нужно будет пройти ещё около пяти минут, а затем — свернуть направо и следовать до конца переулка: именно там, в лавке Китаяма-сана, продаётся самое вкусное сливочное масло во всей Конохе. Хотя, нет, во всей Стране огня. Да ладно, чего уж мелочиться: на всём белом свете. Мне-то есть, с чем сравнить: Мидзу-но куни считается лучшей по молочной продукции, но даже она с сырами и прочими вкусностями Китаяма-сана конкуренции не выдерживает.       Людей так мало. Всё же скорее ночь, чем утро, что бы ни твердил так и не зазвеневший будильник. С другой стороны, именно самые ранние часы — идеальное время, чтобы избежать давки и урвать лучший кусочек. А какие йогурты!       — Китаяма-сан, прошу прощения за ранний визит, — легонько кланяюсь, отодвигая шторки и заходя в магазинчик. Уютные бежевые цвета чередуются с яркими белыми и молочно-сливочными оттенками: прилавки уже забиты до отказа свежайшей продукцией, умело поддерживаемые в оптимальном состоянии охладительными системами (сколько бы ни жила тут, так и не смогла понять, как этот мир совмещает японский псведосредневековый антураж и существование бытовой техники?). Престарелый торговец готов начать новый рабочий день. И как он только умудряется получать поставки настолько быстро? По воздуху их, что ли, с помощью шиноби гоняет?       — Добро пожаловать, всегда рад тебе, — улыбается не стандартно-вежливо, а даже как будто по-отечески: говорят, дочка его после замужества редко возвращается на родину, а жены давно не стало, так что некая привязанность к моим визитам вполне объяснима. — Как обычно?       — Ага, спасибо большое.       Пока дедушка неспешно достаёт масло из одного из жужжащих незнамо какими моторчиками холодильных шкафов, обсуждает со мной разное: то на молоденькую шумную соседку пожалуется, то о вчерашнем ливне посетует, то ещё чего интересного расскажет. Я реагирую спокойно: надо же ему выговориться, да и мне несложно. Главное, почаще кивать и побольше слушать.       — Спасибо, — забираю протянутый мне кулёк, а в ответ вкладываю в сухую, покрытую морщинами руку несколько монет. Старичок добродушно улыбается в ответ.       — На здоровье, Тэруко-тян.       Вновь чуть сгибаюсь в поклоне и покидаю лавку — ногами по земле...

***

      Получив едва заметный знак одобрения от охраняющего периметр отряда, прохожу внутрь жилища. Сверху доносится характерный плеск воды — взгляд на часы — ровно по расписанию принимает душ. Потому, недолго думая, направляюсь в ванную комнату, что находится прямо через стену от её.       Горячие струи стекают по лицу, отчего волосы слипаются и постепенно намокают. Стою так, забывшись ненадолго: наслаждаюсь приятным теплом. После всё же пересиливаю себя и приступаю к привычно-рутинным действиям: наношу шампунь, вспениваю гель по коже, убираю волосы в ненужных местах (а на моём теле они по-прежнему тёмные). Машинально достаю перчатки с верхней полки и натягиваю их поплотнее, чтоб не окрасить ладони, пока зачерпываю морковного оттенка пасту. Локон за локоном — покрываю пахнущей неприятно химией всю голову от самых корней до кончиков. Смываю и молча наблюдаю, как плитка снизу окрашивается полупрозрачным янтарём...       Когда пар наконец-то вырывается наружу вместе со мной, проходит ровно двадцать семь минут с того момента, как я зашла в ванную. Проверяю по запотевшему циферблату, висящему над зеркалом: да, успеваю. За стенкой тоже доносится характерное шебуршание.       — Ну зачем, ну нет, ну не хочу... — противный пузырёк многозначительно булькает, когда всё же опрокидываю его и едкая жидкость окропляет единственный глаз. — Ай-яй-яй! — щиплет ужасно, хочется поскорее промыть всё, но нельзя. Когда резь немного стихает, разлепляю усилием воли ресницы. — Так, сегодня мы снова это пережили, — утешаю себя, пока из отражения смотрит приглушённо-зелёного цвета радужка.       Подтягиваюсь немного и достаю сверху нечто, напоминающее отдалённо увлажняющую маску из прошлого мира. Только вот здесь назначение её совсем иное.       «Ты не сможешь вечно ходить под хэнгэ, да, Хирузен?» — вспоминаю слова хитрого старикашки, пока налепляю полупрозрачное нечто на лицо. Несусветная дрянь жжёт ещё сильнее прежней.       — Туда тебе и дорога, — с каким удовольствием вышвыриваю скомканное нечто в мусор! — В следующий раз из Цунаде молодушку изображай.       Впрочем, несмотря на всё ворчание, в глубине души я знаю, что ни за что не поменялась бы ни с кем другим местами. Потому что неуклюжая девчушка, что, судя по звукам, умудрилась грохнуться на ровном месте, стала слишком важным человеком: не для истории, для меня.

***

      В прошлой жизни у безымянной выскочки друзей не водилось: ни парней-приятелей, ни девчонок, с которыми болтала бы ни о чём — никого. И уж тем более не светили главной зазнайке класса, а потом и курса доверительные отношения, в которых можно было бы найти поддержку в сложные времена, в которых меня бы понимали и я бы понимала в ответ. Слишком много зависти клубилось едкими парами, чтобы когда-нибудь открыть чужакам ранимое сердце.       — …мом?       — А? — предалась воспоминаниям и не заметила, как слишком оторвалась от реальности, в которой Тэруко настойчиво трясла буханкой у меня перед носом. — Извини, прослушала.       Немой упрёк и молчаливое сочувствие — всё было в её вздохе.       — Ты тосты с джемом или с чем будешь, говорю, — она обладала талантом выглядеть забавно в любой, даже самой обычной бытовой ситуации. То ли дело было в том, как девушка, точно бурундучок, надувала щёки — особенно в моменты, когда пыталась изобразить злость или же недовольство — то ли в том, насколько очевидно-наигранными эти эмоции у неё получались.       — С маслом, не зря же за ним сегодня ходила.       — О, какая прелесть! — кинулась проверять холодильник, переключившись, точно бабочка с цветка, на новый виток мыслей. — Ох, свеженькое, прелесть какая. Спасибо!       — Для всех стараюсь, — за ней приятно наблюдать. Ещё увлекательнее — вести досужие разговоры, в ходе которых настроение девушки меняется быстрее, чем дзёнин складывает печати. Она так старается оставаться непосредственной и жизнерадостной, несмотря на то, что до сих пор — хоть прошло уже почти два года — просыпается от кошмаров по ночам и пугается при виде крупных мужчин. Храбрится, показывает лишь фальшивые слабости, а настоящие переживания прячет за ширмой улыбки. В этом — вся она.       Именно поэтому, даже дай мне судьба выбор снова, я не откажусь от отведённой роли. Потому что ты стала мне как сестра, Тэруко.       Моя единственная за все жизни подруга.