Назови меня по имени

      Душная комната с голыми стенами. Лампочка, висящая на единственном облезлом проводе. Бетон вместо пола. Стул, стоящий одиноким предметом мебели в унылой каморке.       — Не пытайся вырваться, всё равно не получится, — предупреждаю зачем-то, хотя мужчина итак не делает лишних движений. Он просто сидит: выжидает. Впрочем, одеревенелая поза явно показывает, что шиноби готов в худшему. — Не буду я тебя пытать, можешь не напрягаться.       — Как благородно, — не ненависть, нет, пока лишь только настороженность. Точно дикий волк: даром, что фактически попавший в капкан.       — Не спросишь, зачем тогда позвала?       — Уверен, ты и сама скажешь.       — И то верно, — обычно тяжёлое, точно налитое свинцом тело в гэндзюцу ощущается таким лёгким и полным энергии. Кажется, будто мне сейчас по плечу абсолютно всё. Впрочем, так оно и есть: в отличие от реальной жизни этим маленьким мирком полностью управляю я. Прежняя паника, сковывавшая и плоть, и дух, сходит на нет, оставляя за собою невероятное спокойствие. Пока там не прошло и секунды, здесь мы можем беседовать столько, сколько потребуется. — Не узнаёшь? — оборачиваюсь, будто спрашиваю старого друга.       Шиноби явно удивляется вопросу: и правда, в мою жизнь в Конохе мы практически не пересекались, а потом эти нескончаемые фальшивые роли одна за другой... Однако он всё же прищуривается, силясь припомнить, где же мог встречаться с девушкой из «Акацуки».       — А так? — на краткий миг, пока слышится щелчок пальцев, на лице моём возникает маска: ровно такая же, какую носит и сам Копирующий ниндзя. — Да, правильно, деревушка в Стране воды. Недаром ты сын Белого клыка и ниндзя, ещё при жизни удостоенный статуса легенды. Надеюсь, ты тогда не подслушивал нас с Саске: это всё же был личный разговор. Ах, надоела эта серость, — вновь щелчок. — Так-то лучше.       Теперь мы — в той самой избушке на границе мира, в которой в реальности, наверное, всё давно покрылось вековой пылью: вряд ли кто-то из местных покусился бы на жилище Ведьмы. Так, вероятно, и стоит оно до сих: покинутое и никому более не нужное.       — Даже как будто ностальгия, — не только интерьер: аромат трав тоже удалось воспроизвести точь-в-точь. На столе рассыпана ромашка, а неподалёку сушатся полынь с душицей. — Ты тогда был ранен. Понимаю, что для медиков Конохи то — просто царапина, но всё же: рана успешно зажила?       — Да... Спасибо.       — Как непривычно, чтобы пленник благодарил того, кто его удерживает. Впрочем... — несмотря на то, какой желчью полнятся речи, мне действительно приятно получить подобную благодарность. Я же ведь тогда утопала в сожалениях, считая травки-муравки просто прикрытием от прошлого, и страдая из-за того, что не могу ни на что всерьёз повлиять: а тут, хоть и запоздалое, но признание заслуг. — Впрочем, страдать я меньше не стала, это да, — а раньше ирония была верной спутницей, помогала преодолевать самые сложные периоды. Счастливые были деньки: наивная я просто не знала, как глубоко можно увязнуть в болоте мира шиноби. — Эх, не ценим, что имеем... Но, с другой стороны, теперь я очень даже могу на что-то повлиять. Вон, прям щас влияю.       — О чём ты? — шиноби стоит рядом: его больше не сдерживают никакие путы. Нападать, однако, не собирается: понимает, что любой неосторожный шаг приведёт в место, где даже застенки Ибики покажутся отдыхом.       — Хокагэ, даймё — все они одинаковы... В этом Тэруко оказалась права. Предатели, — отшвыриваю со стола несколько склянок с заготовками: те не успевают разбиться, а просто растворяются в пробивающихся сквозь шторы солнечных лучах. Итак постоянно раздражает галдёж, не хочется ещё и здесь терпеть. — Только единицам можно доверять, потому что даже среди воспитанных на вашем чёртовом кодексе находится слишком много ублюдков. Знаешь, как много информации продаётся под шумок?       — К сожалению.       — Про хвалёную гордость селения в виде АНБУ даже говорить нечего: плавали, знаем.       Я не собиралась выходить на совершенно ненужные откровения, но то ли дело в знакомом запахе лекарственных цветов, то ли в том, что сейчас, возможно, первый и последний шанс поделиться своей болью хоть с кем-то? «Исповедоваться решил перед смертью», — вот теперь-то его слова мне и вправду понятны. При взгляде на человека, кто столь сосредоточенно, почти упоенно отслеживает каждый твой вздох, невольно хочется быть откровеннее.       — Но тебе, Хатаке Какаши, я доверять могу.       — Почему же?       — В тебе достаточно совести, чтобы не плести интриги подобно Хирузену, однако при этом ты никогда не предашь своего Хокагэ. Иначе говоря, беседа наша не просочится куда не следует.       — Почему ты так уверена в этом? Знаешь меня?       — И да, и нет, — неприкрытые никакими обоями массивные брёвна: как давно я не касалась их? — Тебе, наверное, интересно, почему ученик, которого изучил как облупленного, встал на защиту кого-то из «Акацуки»? Ещё и бросился в самое пекло, — держать интригу совсем не хочется. — Всё просто: я действительно его семья. Ну, в некотором роде, очень-очень далёкая.       — Значит, я не ошибся.       — Конечно, у тебя этот глаз дольше, чем я на свете живу. Такие иллюзии может создавать только Шаринган. Точнее, нет, такие реалистичные и длительные — очень ограниченное число шиноби, в том числе твой бывший коллега, да?       — Ты связана с Учихой Итачи? — уверена, Какаши достаточно смекалист, чтобы достроить логические цепочки самостоятельно, но, найдя благодарного слушателя, останавливаться не хочется.       — Когда-то думала стать его женой, — хоть роль «невесты» принадлежала изначально Изуми, я поначалу была очень даже не против её исполнить: переживала, будучи отвергнутой. Юная и очень, очень наивная… — Впрочем, «Изуми Учиха» давно мертва, — и это правда, потому как перед Копирующим ниндзя совсем иная душа. — Ты слышал, как около семи лет назад страшный пожар уничтожил всё восточное крыло госпиталя Конохи?       — Да. Кто же забудет.       — Ну, вот с тех пор-то я и пустила корни в Мидзу. Как думаешь, почему?       Сухоцветы под пальцами рассыпаются прахом.       — Потому что то, что «не принадлежит» Теруми Мей, когда-то было моим Шаринганом. Удивлён? Я отдала его добровольно, — губы почему-то растягиваются в улыбке: почти сумасшедшей, — прямо как твой друг. Только мотивы у нас были немного разные.       Он не показывает, но знаю, что режу по так и не зажившей ране.       — Учихи сходят с ума из-за чувств. Их сердце подобно огню, — точно волшебница, материализую беловато-рыжее пламя: оно покорно повисает в воздухе. — Зажигается ярко, веря в одного-единственного человека, а потом, коль не получит любви, так же быстро сгорает. Сжигая дотла всё вокруг, — обращаю золотистые языки чёрным пеплом.       — К чему ты ведёшь? — соглашусь, неприятно ворошить прошлое. Ты же ведь и так не в силах забыть: опаздываешь каждый раз к подопечным потому, что слишком долго задерживаешься на могилах товарищей.       — Вы знаете лишь то, что вам выдают за правду. Например, по какой причине отступником стал Учиха Шисуи?       — Он полностью истребил клан Ибури.       — Хороший ответ, по методичке. Вот только было бы всё так просто. Так же и гибель Нохары Рин. Идеально спланированный, — отчаяние скользит в нём мимолётом, — трагичный, — приходится даже прежний стул с кандалами вернуть, чтобы не дёргался: посреди заваленной вещами избушки смотрится почти комично, — спектакль.       — Ты слишком уверенно рассказываешь о том, что произошло ещё до твоего рождения, — а надежда узнать так и щекочет изнутри.       — Ты прав. Я могла бы соврать, что была хорошей девочкой и изучала архивы Конохи, но ты не поверишь в такую очевидную ложь. Есть секреты, которые не должны быть раскрыты. Однако также есть и то, о чём я должна рассказать. Даже если, — приближаюсь, рассыпая остатки цветка ему на форму: зелёная пыль на тёмно-синей ткани, — предпочла бы жить в неведении. Не быть здесь и не делать всего этого.       — Думаешь, я тебе поверю?       — Верить-не верить — твоё право. Я просто сообщаю то, что известно мне, — есть нечто забавное в том, чтоб вот так играться со столь опасным противником в иллюзии: даром, что в реальности он может с лёгкостью стереть в порошок. Впрочем, осталось ли что-то, чего следует бояться после будней бок о бок с головорезами? — Неумелое запечатывание Трёххвостого, её возвращение в Коноху — не более, чем часть плана. Истинной целью было наказать и показать, чтобы пробудить самые тёмные чувства. Чтобы пламя, лелеющее его любовь, обратилось разрушающим огнём. У тебя же пробудилось в тот день Камуи?       Пот выступает из-под протектора.       — К чему ты ведёшь?       — Каким бы гением ты, Хатаке Какаши, ни был, Мангёкё Шаринган способны развить только Учихи. А ещё эти несчастные, сгорающие в сильнейших эмоциях, готовы отдать всё за свою любовь. Уж мне-то не знать… — пришло на ум неприятное сравнение. — И он — такой же. Готов положить мир к ногам, лишь бы получить эфемерный шанс снова встретиться с ней.       Чернильные узоры Шарингана танцуют в озере крови, покуда тщательно контролируемый пульс собеседника даёт сбой.       — Ради этого он прикрывается маской и именем Мадары, манипулирует кагэ, «Акацуки», Шисуи, Пейном... Тот, кого вы все считали бесталанным простаком. Тот, кого признали героем. Чьё имя высекли на стеле защитников деревни. Иронично.       Ты в ловушке.       — Учиха. Обито.       Я отдаляюсь, создавая тем самым большее психологическое напряжение: ловко меняя тональность повествования, оставляя Какаши одного под грузом свалившейся истины — правды, с которой он отчаянно сражается сейчас. Обречённая борьба.       — Так что, да, сын Белого клыка, перед тобой беглянка из «Акацуки», и ты имеешь полное право воспринять всё сказанное мною за фарс. Но, уверена, возможность убедиться ещё представится. Зная этого ублюдка, вполне возможно, что довольно скоро... — голоса начинают проявляться даже сквозь иллюзию, напоминая о том, что пора возвращаться. — Поэтому... не бросай Саске, — роли переменяются так спешно: не успеваю понять, как уже сижу на коленях перед ним. — Не осуждай его, — почти молю. — Пойми его так, как не смог родной отец. Уверена, этот ребёнок послушает тебя. Пожалуйста, уведи его.       Избушка, льющийся сквозь приоткрытые шторы свет, аромат трав — постепенно исчезают.       — Если со мной что-нибудь случится, Тоби наплетёт любые бредни, чтобы только такой способный шиноби встал на его сторону. Защити Саске...       Вновь — ветреный пустырь, впитавшаяся в почву кровь, треск тысячи молний. «Йо-о-о! Яу-у! Ва-а!» — и голоса, что бушевали всё свирепее.       — Стихия земли: стена грязи!       Гигантская заслонка из вязкой глины появилась из ниоткуда и моментально накренилась, формируя своеобразный купол. Какаши успел меньше, чем за секунду до того, как разъярённый дракон, сплетённый из электрических разрядов, обрушился на них всем своим гневом.       — Саске... — звала его, даже когда ослепило, но расслышать ничего не могла: звуки извне распадались хлопьями, заглушаемые стенаниями неизвестных. «И-и-и! Йе-е!» — черепушка будто крошилась надвое, распираемая невообразимым давлением. Но мышцы свело судорогой из-за травм: даже не потянуться к бутыльку с обезболивающим. «Ё-йо-о! А-а-а! Мо-о!» — хотя в таком состоянии вполне можно было по ошибке глотануть яд. Адская боль, концентрировавшаяся в глазнице, ветвями расходилась по скуле, щеке, сдавливая до самой шеи.       Я ощутила только, как подкинуло в воздух. Кто-то пытался поймать меня. Кто-то другой забрал. Рыжее пятно с кляксой внутри. Загорелось алым заревом...       Холодный камень подо мной. Разряженный воздух. «Небо», вырастающее из серости и устремляющееся в тёмную, неизведанную мглу.       Камуи. Пространство вне пространства, созданное из мириадов серых кубов, уходящих в бесконечность…       Казалось, будто время здесь замерло. Я лежала, боясь шелохнуться, чтобы не усилить спазм, и тихо плакала от того, что не могу просто потерять сознание. Постепенно в дымке наверху начали проглядываться геометричные очертания: очевидно парные тем, что громоздились внизу. Они то размывались, то сходились обратно в чёткие контуры.       — С возвращением... Тоби...