Твой зов из прошлого

Мне казалось, это было буквально пару лет назад, тогда как официальные сводки говорят о другом — смерть Йоханны произошла более 10 лет назад. Когда мне сообщили, что нашли ее тело — первым делом я спросила, нет ли у нее порезов или следов насилия, на что мне ответили однозначным «нет». От этих слов я выдохнула, и принялась слушать версию ее смерти — самоубийство по неизвестной причине. Конечно, мне захотелось тут же начать спорить, говорить, что это ерунда — моя девочка не могла себя убить, это что угодно, но не суицид — но пока моя голова все еще разрывалась от шока и гнева на всех подряд. -… И, вероятней всего, просто не справилась с давлением — все-таки выпускной класс, экзамены. Я была в замешательстве. Не то, что бы совсем не верила в версию следствия, просто чувствовала, будто мне что-то недоговаривают. — Но ведь самоубийство обычно планируют заранее, разве не так? Записку какую-нибудь оставляют, в конце концов… Хоть что-то. Следователь тяжело вздохнул, и начал перебирать бумажки на столе, вычитывая что-то в заключении. — Остался телефон. Пароль не подбирали, решили просто Вам отдать. Вот. Из прозрачного пакета он вынул «улику» и положил передо мной. Старенький разбитый экран, потертый чехол… Почему-то Йоханна никогда не просила купить ей новый, хотя обновление явно требовалось. Она вообще была не из придирчивых — из еды все домашнее, из одежды секонд хенд и все на скидках… Но зато на материалы для рисования всегда транжирила. Самые премиальные краски, качественные холсты, акварель обязательно из люксового сегмента. Однажды, на ее день рождения подарила ей огромный набор с карандашами, и это стало ее новой одержимостью. Она буквально из комнаты не выходила, пока не нарисует очередную иллюстрацию. Рисовать у нее отлично получалось. — Когда можно ее забрать? Отрешенно спросила я, отодвигаясь от стола. — Завтра уже сможете… Мэм, весь наш участок выражает соболезнования Вашей семье. Сложно оправиться от шока, когда умирает близкий человек. Когда умирает человек, который зародился внутри тебя и слышал твое сердцебиение на протяжении 9 месяцев — вдвойне тяжелее. Каждое напоминание о ней — как кувалдой по голове, возвращало меня в реальность, где ее теперь нет. 10 лет — это чей-то ребенок, который уже заканчивает начальную школу. Это слишком большой срок для такого события. Были ли какие-то попытки найти виноватых? Нет. Следствию было проще признать, что это было самоубийство, и я их понимаю, как непосредственный винтик этой системы. Как бывший следователь я бы также без особо важных улик не стала оставлять дело пылиться на полке. Но как мать я это до сих пор не могу переварить и осознать, сколько бы не пыталась. «Чем сильнее вы пытаетесь докопаться до правды, тем больше вы будете чувствовать вину за произошедшее» — это слова моего психотерапевта, который явно ничего не смыслит в утрате. Мне хочется найти подтверждение, чтобы в первую очередь снять с себя ответственность, понять, что я всё делала верно, потому как чувство недосказанности преследует меня по сей день, и жить с ним становится все более невыносимо.