Yes, I feel

      – Не пересдавал литру у Кощеева, считай, на филфаке не учился. Поговорка такая, а поговорки – мудрость народная, – с умным видом заключил Серёжа и отхлебнул кофе, минут десять назад приготовленный древним еле-еле работающим автоматом.       – Мне радоваться теперь, что ли? – запустил руку Ваня в волосы, опершись локтем на стол, и с удручением посмотрел на тёмную жижу в стаканчике.       Ваня ночами не спал, готовился к экзамену: три дня голову не мыл, в окно кричал «халява, приди», все конспекты у старосты переписал, шпоры в штаны напихал, и ради чего? Ради того, чтоб этот тщедушный завалил!       – «А как лошадь Вронского звали?» – оживился Ваня и чуть ли не подскочил. – «И часто вы, Иван, страдаете от беспамятства? Может, вы роман в кратком изложении читали?» Тьфу!       От воспоминаний об узких щёлках чёрных глаз корёжило – как под прицелом сидишь. А уж голос! Голос этого Кощеева до дрожи в ягодицах!       – Фру-Фру, – Серёжа хлопнул по плечу.       – Чего?       – Ну, лошадь Вронского.       Не в силах терпеть Ваня выругался втихомолку. Портрет Александра Сергеевича недовольно схмурил брови, а Маяковского задорно ухмыльнулся. Вот, пожалуйста, глюки от недосыпа.       Студенты давно разбежались по домам, и в литкафе, находящемся прямо в здании университета, больше не было ни души. Гоголь выразительно зевнул. Поправка: ни единой живой души, кроме кукующих тут часа два Вани с Серёжей. Первый в разбитых чувствах не мог подняться с места, второй выполнял долг старшекурсника – поддерживал и наставлял. Буфет был закрыт, оба давились стряпней автомата, но родные стены и приглушённый свет успокаивали. Ваня с первого дня всей душой литкафе полюбил за уют и развивающуюся шизу, да и где как не здесь с умными людьми можно пообщаться? Тут и журналисты, и теологи, и культурологи, и преподаватели, и Достоевский… Достоевский бессмертен! Но его Ваня, признаться, не особенно читать любил.       – Вообще, Кощеев не любит тех, кто последним отвечает. Сам посуди, перед тобой двадцать штук человек, половина чушь мелют, а тут ты ещё. У кого нервов хватит?       – И чё ты раньше молчал?       – Вам всё расскажи, а как же собственный опыт?       Кощеев, похоже, Ваню терпеть не мог, так что, конечно, советы Серёжи и не могли бы помочь, но обидно ведь! До соплей и слёз обидно. И ведь поначалу Кощеев Ване так понравился, что он ждать не мог, когда тот начнёт пары вести. Статный молодой профессор с собранными в пучок волосами, бледный как смерть и таинственный как вампир. У Вани сердечко слабое, вот и повелось. Да и Кощеев интерес проявлял – всё глазищами бездонными разглядывал. Даже одногруппницы заметили. Фантазии Ваню тогда в такие дали унесли, что провались и не вернись. В юношестве он увлекался любовными мистическими романами (поэтому на филологический и занесло), так что сюжет вырисовывался очень чёткий. Да, банальный, но понятный и будоражащий.       На третьем курсе Кощеев наконец стал преподавать русскую литературу, и Ваню с первой парты он вообще не замечал, даже на парах с неохотой выслушивал, а на экзамене и вовсе завалил. И ладно бы завалил только, но вот последние слова задели: «Вижу, «отлично» вам в зачётку за красивые глазки ставили. На меня не подействует, как ни старайтесь. О, и не надо слёз лить – меня совершенно не трогает». Разве можно так с хрупким юношеским сердцем? Ну да, за глаза ставили! Да, чувствительный! От обиды и зарыдать мог. И что? Разве это преступление?!       – Тьфу! Пошёл он, этот Кощеев!       – Куда?       – Да куда-нибудь.       Кощеев, разумеется, никуда не пошёл, каждый день на филфаке лицом мелькал. Жизнь в Ване поддерживало то, что в своём горе он был не одинок: ещё двенадцать счастливчиков ныли в общем чате о предстоящей пересдаче. Правда лишь Ваня как будто имел личные счёты с Кощеевым: у них ведь почти случилась история или даже случится ещё. Ни симпатия, ни страх ведь никуда не исчезли. Вот почему, несмотря на предупреждение Серёжи, Ваня опять остался последним в аудитории, о чём не преминул заметить Кощеев. Поднялся из-за стола, поправил воротничок и подошёл вплотную, касаясь длинными пальцами кромки парты:       – А вы на своих ошибках не учитесь, Иван, – уголки рта красиво дрогнули. – Чем больше времени торчите над пустым листом, тем лучше думается?       Ответ Ваня и вправду не записал, всё пялясь на преподавателя исподтишка: у того прядка выбилась и красиво повисла. Вот даже сейчас под давящим тёмным взглядом руки так и тянулись поправить.       – Да я это, в уме помню.       Кощеев хмыкнул и уселся на стул рядом. Вот тут у Вани поджилки и затряслись, щёки запылали, пульс участился, а нос учуял нежный лавандовый запах.       – Выкладывайте.       Ваня потупился, поджал губы, промычав неразборчиво, и быстренько зыркнул на проверку, да так и залип на точёном профиле. И прядка так и просилась. Протерев ладони об штаны, Ваня сглотнул. Дышать тяжеловато стало.       – Иван, поживее, я крайне устал. Пересдача не первый час длится.       – А, ну, у меня тут, э-э... – как пощёчину получил и заволновался сильнее.       Кощеев выхватил билет и завёл ту самую прядку за ухо, искоса поглядывая на Ваню.       – Фру-Фру, – выпалил тот.       Две изящных брови дрогнули.       – Лошадь Вронского.       Понимание сверкнуло в черноте глаз.       – Предлагаете мне вам за это оценку поставить?       – Н-нет, я просто вспомнил.       – Очень хорошо, – прозвучало не обнадёживающе, – продолжите?       Во рту пересохло. Слова разом покинули голову, разложившись на буквы в алфавитном порядке. Кощеев терпеливо ждал, даже ближе придвинулся на стуле, наверное, чтобы поддержать.       – Иван, не молчите, – наклонившись, в самое ухо проговорил профессор. Ваню дрожь пробрала, зубы стукнулись друг об друга, а он всё молчал.       – И что же мне с вами делать? – кончики ухоженных ногтей коснулись запястья и пробрались выше по плечу.       – Поверьте, мы найдём выход вместе, – ласково защекотало шею.       Всё это вообще не помогало думать! Ваня был готов дух испустить, а Кощеев всё продолжал:       – Вы можете сказать это, я не буду ругаться.        Показалось? Или взаправду тёплые губы коснулись уха?       – Я… – кое-как удалось выдохнуть.       Жар опалил по самые кости. Вот вроде бы стоишь ты в минус тридцать на морозе, мучаешься, прыгаешь на двух ногах, а потом домой как забежишь, ну, вроде погреться, а схватывает так, будто под плюс сорок попал, и не облегчение вовсе ощущаешь, а пытку. Аж челюсть сводит.       – Вы? – не унимал мучений Кощеев, практически наваливаясь всем телом и с убивающей заботой поглаживая колено. Ваню ещё никогда так на «удовлетворительно» не тянули.       – Я… – сталкиваясь практически нос к носу с преподавателем, он повернулся, вполне уверенный в том, что скажет. – Простите, я не готов!       Звон в ушах стоял колокольный. Кощеев не сразу понял, что студент набрался смелости признаться в том, чего от него, по-видимому, ждали. Или нет. Отпрянув, Кощеев поднялся. Ваня не хотел, чтобы он уходил так далеко. Стук каблуков об пол, как соседский молоток, расшатывал нервы. Исподлобья, обливаясь потом, Ваня наблюдал, как Кощеев схватил ручку и принялся размашисто царапать. Голову не покидала мысль, что что-то не так пошло. Надо по-другому. Ясно одно: шанс упущен.       – Хватит с меня, домой пойдём.       Опять сбежавшая с законного места прядка отвлекла внимание и сняла напряжение на минутку.       – А? А пересдача?       Зачётка сама собой вдруг упала прямо перед лицом, являя корявым почерком написанное «хорошо». Ваня выпучил глаза. Из ниоткуда Кощеев достал флакон в форме капли и откупорил пробку. Освобождённая дымка завилась змейкой. Не успел Ваня осознать случившееся прямо перед носом чудо, как пространство вокруг сузилось, и мозг сдавило волной. До тошноты, до вспышек Ваня зажмурился, остро чуя усилившийся лавандовый запах, который напомнил о благовониях в курильнице, стоявшей в их спальной с Кощеем.       О-о-о! Вот ведь!       Словно с трудом вынырнув со дна, Ваня закашлялся, нахлебавшись несуществующей воды, и распахнул глаза. Привалившись к парте напротив, Кощей держал в руках шоколадку и стаканчик воды. Помолчали. Присмотрелись.       – Не получилось, – с неловкостью улыбнулся Ваня, чувствуя себя опустошённым после развеянного морока.       Выразительно-показательный холод в глазах говорил громче Кощея.       – Можно ещё попробовать.       Приняв плитку, Ваня вгрызся в горькость. Бр, молочный бы или белый шоколад, какао с молоком и плед. Головокружение прошло, и мозги на место встали.       – Нет.       – В прошлый раз тебе понравилось.       И Ване понравилось. Они тогда с Кощеем такую историю разыграли! Преступный клан, похищение, сделка, от ненависти до постели, от постели до любви. От воспоминаний жар в том самом месте берёт!       – В прошлый раз ты не был таким идиотом.       – Секс на пересдаче тоже ничего.       – Был бы.       А Ваня что ли виноват? Фантазия-то хорошая получилась.       – Ты просто не доиграл до конца, не направил, не надавил! – напал он, всё равно доедая сквозь неприятный привкус на языке уже чуть расплавившуюся шоколадку.       Достав торчавший платочек из кармашка пиджака, Кощей вытер Ване пальцы. Следов на платочке не осталось, и он отправился на прежнее место.       – Эти игры в могилу сведут, – и не дав ответить, Кощей поднёс воду ко рту и принялся Ваню поить до последней капельки.       Опустевший стакан испарился.       – Ещё разочек? – не хотелось признавать, что амплуа глупого студентика провалилось и кануло в небытие.       – Нет.       – Тогда, – не мог Ваня просто так всё оставить, – костюм горничной?       – Хорошо.       – На тебе.       – Нет!       – Пожалуйста, – сложил руки в молитвенном жесте и пару раз захлопал ресничками для пущего эффекта.       – Чёрт-те что! – Кощей уже направлялся к выходу с горящими алым ушами.       – Ес! – Ваня подскочил. – На фиг филфак, когда дома ждёт хороший...       – Попробуй договорить.       – Мой рот на замке, когда твой... - договаривал Ваня уже беззвучно из-за брошенного заклинания молчания, но смысл был подкреплён неприличным жестом.       Кощей смирился. Всё-таки он никогда не признался бы, что ему и вправду всё нравилось. Кроме костюма горничной. Но чем бы возлюбленный ни тешился, лишь бы улыбался.