Зависимость

      Аказе сложно без Столпа Пламени. Кажется, так быть не должно, потому что… потому, Аказа не рефлексирует дальше в этом направлении.       У него, конечно, были планы на Кёджуро. И помимо планов было что-то ещё, что демон не может уловить, как оно утекает сквозь пальцы. Как будто вместе с жизнью Ренгоку Кёджуро что-то ушло и из Аказы. Но назвать это демон не может, он не знает, не помнит таких слов.       Поэтому Аказа держит равновесие.       Часть Аказы внутри говорит, что ей больно. Эту свою часть он зовёт Хакуджи, просто так, без особых причин. Потому что её надо отделить от себя, не слушать, загнать поглубже в пустоту, чтобы забыть, заткнуть, задушить в зародыше. С болью этой ничего путного не получится. Но он всё равно её чувствует, от этого нет лекарства.       Аказе стало страшно впервые. Страшно с лезвием в шее, со своей рукой внутри груди Кёджуро, страшно и теперь, когда Столп мёртв. И что его тогда пугало - неясно, то ли рассвет, то поток крови Стопла, с которым из того уходила жизнь. Но Аказа не тратит время на разборки в себе, это не его история. Ведь страх - это не чувство, а эмоция. У любой эмоции есть срок годности, и Аказа просто ждёт, когда срок выйдет у этой.       Но в конце концов Аказе всегда весело. Веселье искристым потоком несется по его венам. То ли демоническая кровь бурлит, то ли чистый экстаз воспоминаний о Столпе ядом в ней. Демон бы задохнулся в этом веселье, если бы можно терять равновесие.       Ему сложно каждый день, каждую ночь, ему сложнее с каждым прожитым часом. Четыре части Аказы рвутся в разные стороны.       Ему больно, его ломает от воспоминаний, которым он уже забыл сопротивляться.       Ему страшно, потому что между чувствами лежит пропасть. Пропасть, пахнущая болезнью и кровью. Оттуда к нему тянулся бледные девичьи - чьи? - руки. Оттуда Кёджуро снова говорит ему “нет”. Где-то там “Хакуджи”.       Но когда Аказа падает в пропасть, ему опять становится весело.       Вместе с головой он теряет равновесие.