heart in a box

      У Ли Минхо, как главного кондитера не только своей семьи, но и всех своих многочисленных друзей и друзей их друзей, с началом декабря спрос на десерты с клубникой в любых её проявлениях взлетает до неадекватного уровня и бьёт рекорды каждый год. Ведь зима в Южной Корее – это время не только сказочного Рождества, игристого Нового года и трепетного Соллаля, но это также сезон клубники, самой сочной и вкусной.       Каждые февраль-март последних пяти лет Минхо клянётся, что сократит места под заказы, но в итоге обнаруживает себя с головы до ног в сахарной пудре и ванилине, а также с кругленькой суммой на счетах, что умаляет его невроз получше успокоительных. В такие дни Хан Джисон – большая любовь всей его жизни – в шутку называет его "Сладким Папочкой", из-за чего частенько получает по заднице полотенцем или фартуком. Однако Минхо не против таких подколов. Он даже с некоторым блаженством лелеет мысль, что все эти подначивания и шутки на грани фола, понятные только им двоим, в клубничный сезон (самый непростой для Минхо, надо добавить) только укрепляют их не так давно начавшиеся отношения.       И даже сегодня, в Сочельник, когда до наступления Рождества остаётся всего ничего, Минхо вовсю хозяйничает на кухне, готовя бенто-торт и капкейки в качестве подарка для своих родителей, которых он с Джисоном навестит уже завтра на праздничном обеде.       Процесс настолько увлекает Минхо, что он не замечает, как уходит в медитативное состояние. За замешиванием крема и приготовлением конфи ему кажется, что время будто замедляет свой ход, а предрождественские суета и тревожность наконец покидают его тело и разум. Готовка всегда помогает Минхо расслабиться, успокоиться и привести душевное равновесие в порядок.       Но вдруг вязкую тишину, разбавленную мерным гудением духового шкафа и тихим урчанием рефрижератора встроенного холодильника, нарушает краткий перестук чего-то из пластика.       — Hey, baby-boy, — низко и томно зовет Джисон, прислонившись к углу большого арочного проёма между кухней и коридором.       На его щеках покоится кварцево-розовая пыль румян, а на переносице – перламутрового цвета узкие солнцезащитные очки формы "кошачий глаз". На плечах вдруг откуда ни возьмись – перьевое боа лилейного цвета, в правой руке лежит раскрытый веер с нежно-розовой пуховой отделкой на пластиковых пластинах. Последняя вещица как раз и являлась источником внезапного шума.       От представшей картины у Минхо на мгновение округляются глаза.       — О боже мой… — выдыхает он с усмешкой и возвращается к обмазке торта. — Где ты это взял вообще?       — Чего только не найдешь в родительском доме в канун праздников, — ухмыляется Джисон, поднимая очки на лоб, и проходит к кухонному острову, чтобы плюхнуться на барный стул напротив Минхо. — В одно время сестрёнка любила веера больше, чем меня. Говорила, что она и конкретно этот красавчик, что у меня в руках, "вместе навсегда", но затем, как раз на Рождество, случился набор первой девчачьей косметики, потом – какая-то очередная Барби, но уже лимитированной версии... Короче, её "вместе навсегда" постоянно кочевало от подарка к подарку по два раза в год.       — На Рождество и День рождения, что ли?       — Ага, — Джисон лениво тянет каждую "а", продолжая обмахивать себя веером.       Равнодушно оценив обстановку кондитерско-творческого хаоса вокруг Минхо, он свободной рукой тянется к алым ягодам в алюминиевой миске перед собой и тут же получает сверху по пальцам чужой ладонью.       — Ай. — С притворным недовольством чеканит Джисон. Ему совсем не больно, но вот его внутренней пятилетке такого вида ограничение пришлось совсем не по духу...       — Это для декора. Для тебя – лежит в холодильнике, — не отрываясь от нанесения финишного слоя выравнивающего крема, Минхо кивает в сторону холодильника.       — Та холодная, у меня зубы будут болеть.       — Так достань и оставь нагреваться рядом с плитой. Всё равно карамель делать буду.       — Это долго, хочу сейчас.       — Всего пять минут, — насмешливо фыркает Минхо.       А Джисон в своём возмущении аж подпрыгивает на стуле:       — Да блин! Всего одну клубничину! Тебе жалко что ли?!       — Знаю я твоё "всего одну"...       — Ой, да что ты там знаешь? Как обычно пол-миски останется, потом не будешь знать, куда деть. А Джисонни-то! Милый Джисонни тут как тут! Ещё не позвал, а уже здесь! Пришёл, так сказать, на негласный зов! Готовый помочь всей широтой своей души…       — Кстати, помощничек, — перебивает его пламенную речь Минхо, — достань-ка сливки и крем-чиз, пожалуйста. Что-то я не рассчитал с кремом, не хватило. И перестань веером махать! Перьев мне здесь ещё только не хватало.       — Зато как роскошно-то будет! — язвит Джисон, но веер всё же складывает и убирает в сторону – подальше от развернувшегося поля бурной деятельности.       — Хан Джисон! — одёргивает Минхо и сверлит недовольным взглядом.       Джисон же в ответ чуть закатывает глаза и бубнит себе под нос, передразнивая своего парня. Он соскальзывает со стула и направляется к холодильнику, чтобы выполнить просьбу.       — И подготовь в отдельной миске немного крема с зелёным красителем.       — Ну, тут уже цена в три тёплых клубничины! Вообще-то за замес полагается все пять, но, так и быть, в честь Рождества я пойду тебе навстречу и сделаю скидочку. И пусть тебя по ночам совесть будет мучить!       Джисон встаёт рядом с Минхо и с демонстративной небрежностью ставит на столешницу запрашиваемые продукты, пока где-то на фоне с дребезжанием всяческих бутылок на полках закрывается дверь холодильника. Не сводя с Минхо цепкого взгляда, он полушепотом методично начинает капать ему на мозг на ухо:       — Каждую ночь. Каждую ночь, Минхо! Каждую ночь клубничные боги в форме моей головы будут приходить к тебе во сны и кошмарить за неверно принятые в сегодняшний вечер решения. Тц! Что за бойфренды пошли вообще… — закончив первую часть своей, кажется, бесконечной тирады, Джисон принимается ходить по кухне и нарочито громко вздыхать и причитать: — Днём они такие: "baby, проси что угодно, я всё для тебя сделаю!", а как наступают сумерки, так сразу – оп! И клубничку уже зажмотили! А просишь-то всего одну, ма-а-ленькую такую, крошку крошечную. Чисто на один зубочек. Да даже чтобы понять вкус и оттенки времени не хва…       — Ай-я-я!! — дурниной воет Минхо и с остервенением переставляет миску с ягодами поближе к Джисону. — Съешь уже и успокойся!       Улыбка Чеширского Кота озаряет лицо Хана, а в глазах свой танец победы пляшут вредные бесенята.       — Вот так бы сразу! Совсем другое дело! — довольно тянет он, потирая ладони. — И чё ты всё время ломаешься, я не понимаю? Я же все равно получу всё, что захочу, — беспечно пожимает плечами Джисон и, облизываясь, наклоняется над клубникой, чтобы со страстью прохрипеть: — Иди ко мне, моя сладкая!       — Мамкин вымогатель.       — Хочешь вкусно жить – умей вертеться, — деловито изрекает Джисон с набитым ртом. Его капризная внутренняя пятилетка остаётся весьма довольной сложившимся раскладом и наконец утихает.       — С тебя крем! — назидательно напоминает Минхо.       — Слушаю и повинуюсь, о мой Шеф! — почтительно кланяется Джисон, перед тем как приступить к своей части работы.

🍓🍓🍓

      Когда Джисон заглядывает на кухню спустя ещё полтора часа, картина не меняется: духовой шкаф пышет жаром; все свободные горизонтальные поверхности занимает грязная посуда, использованные кондитерские мешки и сладкие посыпки для декорирования; Минхо всё так же неотрывно уделяет всё своё внимание очередному десерту.       Если что и изменилось, то только внешний вид Джисона. Домашний гардероб сменился на любимый кремовый пушистый свитер и повседневные чёрные брюки в тонкую белую клетку, на длинной шее и тонких пальцах рук нашли своё место миниатюрные аксессуары из серебра, подаренные недавно на день рождения его старшей сестрой. Ещё Джисон попытался сделать укладку, но из-за очередного осветления волосы превратились в пушащуюся солому настолько, что попытка так и осталась попыткой, но менее мило он от этого выглядеть не стал. Не обошлось и без лёгкого сияющего макияжа, и этот чёткий сигнал определённо должен считаться как: "Сегодня мы будем делать много контента для Инстаграма и не только". Джисону нравилось наряжаться даже для встреч в небольшом семейном кругу, что уж говорить о таком празднике как Рождество. Он не настаивал на дресс-коде для сегодняшнего вечера, так как знал, что Минхо больше по душе пришлось бы провести эту ночь в пижамах, предаваясь всяческим гедонистическим утехам. Но если Минхо всё же захочет принарядиться… что ж, Джисон всей своей эстетичной душой только "за".       — Чудесно выглядишь, — искренне говорит Минхо, кратко оглядев Джисона с головы до ног.       — Спасибо, — тот отвечает робко и застенчиво прячет взгляд, слегка краснея.       Получать комплименты Джисон так толком и не научился за всю свою жизнь. Даже слышать похвалу от своего парня ему всё ещё немного неловко, пусть и очень приятно. Минхо же находит его смущение крайне очаровательным.       По кухне плывёт манящий аромат фруктового глинтвейна, вот уже больше десяти минут как остывающего на плите. Волнующие запахи душистого перца, гвоздики и цедры цитрусовых на мгновение отвлекают голову Джисона от собственных переживаний, с которыми он заявился к Минхо. К сожалению, только на мгновение…       Дело в том, что Джисону уже очень долгое время хочется кое-что попробовать. И это "кое-что", увы, можно сделать только раз в году, и именно в Сочельник.       О рождественской традиции поцелуя под омелой Джисон узнал в семь лет, сидя в кинотеатре с семьёй на пятой части "Гарри Поттера". Сцена первого поцелуя между Гарри и Чжоу Чанг в Выручай-комнате навсегда засела в его голове с пометкой "ВАУ! Хочу так же!", а после слов сестры про рождественский обычай с "веткой поцелуев" попробовать захотелось ещё сильнее.       Так уж вышло, что в прошлом Джисона его "друзья" и бывшие часто твердили, что Бельчонок Хан думает слишком примитивно, да и желания у него в большинстве своём "скучные и дурацкие". Всё изменилось вместе с учёбой в университете: теперь всё чаще в жизни Джисона появляются люди, которые с радостью готовы разделить его мечты и хотелки, скромно озвученные вслух. Но, несмотря на то, что прошлое давно осталось в прошлом, отклики тех тёмных времён периодически продолжают править балом в голове Джисона. Поэтому он и по сей день стесняется озвучивать чего действительно хочет, уступая в угоду другим людям.       Страх Джисона быть отвергнутым и осмеянным Минхо из-за своего банального желания поцеловаться под омелой настолько силён, что мешает рассуждать здраво. Стоит ему только представить, как он говорит Минхо: "Хей! А давай сегодня в полночь засосёмся под омелой?", то всё тело вмиг сковывает неимоверным стыдом. Джисон уверен, что при любом раскладе Минхо пошлёт его куда подальше с такими-то запросами, потому что… а почему бы и нет? Да, Минхо его, конечно, очень любит, но не будет же он совсем опускаться до такого.       "Да на такое может согласиться только человек совсем уж с ванильными соплями в голове и розовым сиропом, вытекающим из жопы… А Минхо не такой, он такими качествами абсолютно точно не обладает. И хвала богам! Старым и новым!" – рассуждает про себя Джисон.       А может, просто нужен подходящий момент?       "Не, нужно как-то намекнуть, – думает Джисон. – Вот только как?"       Встроенный таймер духового шкафа неприятным громким писком резко вырывает Джисона из размышлений, из-за чего он испуганно вздрагивает всем телом.       Минхо, не замечая нервозности своего парня, кивком головы указывает на духовку:       — Джисонни, достань, пожалуйста, противни. Там печенья. Пусть остывают.       Когда сердце, бешено бьющееся где-то в горле, успокаивается и возвращается на своё законное место, а голосу возвращаются прежние твёрдость и задорность, Джисон направляется в указанную сторону.       — Ты решил в этом году превзойти самого себя? — беспечным тоном говорит он, ведь Минхо, кажется, наготовил на год вперёд за последние несколько часов, проведённых на кухне.       — Не собирался, вообще-то. Просто тесто оставалось. Поэтому в ближайшие сутки у нас с тобой будет максимально-минимально традиционное Рождество.       — Оу! Имбирные человечки и снеговички! — внезапно громко воркует Джисон, увидев выпекаемые фигурки через дверцу духового шкафа. — А также ёлочки и звёздочки! Какая прелесть!       — Всё как ты любишь, — мило мурлычет себе под нос Минхо, не отрываясь от нанесения крема насыщенного зелёного цвета на красную ягоду, стоящей срезом верхушки на маленьком островке из бисквита. Получился своеобразный клубничный десерт-печенье, похожий на ёлочки.       — Я не виноват, что ты печёшь на всю ЮКей самые вкусные имбирные печенья, — пыхтит Джисон, вытаскивая с помощью держателя для противней тяжелую металлическую форму. Волны раскалённого жара обдают его с головы до ног и привносят с собой в помещение пряный аромат свежей выпечки.       — Неправда. Не самые.       — Для меня – самые-самые! Возражения отклоняются, судебное заседание окончено! "Тук" молоточком! — Джисон рассекает воздух одним из держателей на манер судейского молотка.       Минхо на этот выпад вздыхает с насмешливым хмыканьем.       Расправившись с печеньями и духовкой, Джисон оборачивается к Минхо, и в следующее мгновение его челюсть чуть ли не падает на пол от изумления.       — Вау! Это что ты такое делаешь?! — задорный тон сменяется на воодушевление. Джисон старается как можно аккуратнее обнять Минхо со спины и положить подбородок ему на плечо, чтобы не отвлекать от кропотливой работы.       — Это нам на сегодняшний вечер.       На рабочем столе в несколько рядов разместилось настоящее богатство из сладостей, что тщательно скрывались от чужих глаз за грязной посудой и наборами кондитерских посыпок. Клубника в карамельной глазури, миниатюрные капкейки, что больше похожи на рождественские украшения на ёлку, и тарталетки с шоколадным муссом и взбитыми кокосовыми сливками. Но, пожалуй, самая главная красота грядущего праздничного стола здесь – небольшая ёлочка, собранная из ягод клубники и обсыпанная поверх, словно хрупким инеем, сахарной пудрой.       — Очень красиво. Даже есть жалко. И капкейки тоже очень-очень красивые!       — В холодильнике ещё другая троица застывает. Попытался сделать что-то похожее на клубничные мини-чизкейки, но каким-то образом получились розовые снеговики.       С губ Джисона слетает приглушённый смешок.       — Да так даже лучше, наверное.       — На самом деле да, — немного утомлённо вздыхает Минхо. — Интересно получилось, даже круче референса! Не верю, что говорю это, но я в восторге от результата.       — О мой Шеф… Неужели тебе нравится то, что ты сделал своими руками… Ду-у-рдо-ом! — ёрничает Джисон, устремляя взгляд к потолку.       — Это уж точно. Скажи: "А!"       Джисон безропотно открывает рот, когда Минхо подносит к его лицу алую ягоду, кончик которой был предварительно опущен в манговую глазурь и обсыпан мелкой крошкой из белого шоколада. У Джисона вновь закатываются глаза, но в этот раз уже от вкусового блаженства.       — Порой мне кажется, что ещё полгода такой жизни с тобой, и я превращусь в клубнику. Или просто начну ею пахнуть из всех щелей.       Минхо ничего на это не отвечает, только улыбается. Видимо, слишком уж хорошо чувствуются руки Джисона на талии, чтобы о чём-то думать или в принципе произносить членораздельные слова через рот…       Но вот Джисон тихонько напевает видоизмененную строчку одной очень популярной песни, и атмосфера вокруг резко меняется:       — My pussy tastes like strawberry cheesecake… В ЮКей определенно нужна своя Лана Дель Рей, ты так не считаешь?       — Ты можешь вполне её заменить.       — Но я не могу петь о кисках! Не то приданое от матушки природы. А петь о членах, что на вкус и запах отдают клубничными десертами, слишком… пошло и вульгарно, — на последних словах Джисон с отвращением гримасничает.       — "Маленькие секреты Хан Джисона" – думаю так бы назывался твой первый альбом. Ты можешь петь хоть о членах, хоть о кисках, но о кисках даже лучше. Да, у большинства будет одинаковая реакция, типа, "что за херню несёт этот парень?!", и только единицы поймут, что на самом деле ты поёшь о своих…       — Маленьких секретах, — пораженно заканчивает за него Джисон, улавливая суть идеи.       — Именно. Вся планета будет ломать голову над тем, что там всё-таки у тебя между ног… Только представь масштаб хайпа… — фантазирует Минхо и продолжает наносить крем на ягоды.       — Ты такой дурак, хён! — Джисон с чувством шлёпает его по плечу. Он пытается отчитывать Минхо, но широкая улыбка предательски расползается по его лицу и отражается в голосе. — Ты порой такие вещи ужасно пошлые говоришь, что… хоть стой, хоть падай!       — Ну так… С кем поведешься… — играет бровями Минхо, нахально улыбаясь.       — Заткнись, — смущенно бормочет в ответ Джисон, пока кончики его ушей розовеют. Он плотно прижимается щекой к спине Минхо и от переизбытка нахлынувших нежных чувств ещё сильнее сжимает парня в своих объятиях.       Они стоят так какое-то время, нежась в тепле и комфорте друг друга, пока Джисона вдруг не озаряет мысль: "Вот, сейчас! Идеальный момент, чтобы спросить о поцелуе под омелой".       Всё тело мгновенно простреливает колючим холодом страха и острой нервозностью, сердце падает куда-то в ноги. Но вместе с этим где-то в укромном местечке под самыми рёбрами свою силу набирает трогательная решимость, разгорающаяся всё сильнее с каждой секундой.       — Минхо… — тихонько, несмело зовёт он, собравшись, наконец, с силами.       — Ммм?       Но в итоге:       — … что мы будем смотреть сегодня? Из подборки стриминга что-то ничего интересного нет, всё какое-то слишком… слащавое и вылизанное.       — Давай тогда из старенького что-нибудь пересмотрим. Необязательно на рождественскую тему.       — Аниме или фильм?       — Выбери, что тебе больше хочется. Я что-то чуть-чуть задолбался за сегодня, поэтому буду рад посмотреть вообще всё что угодно, что не связано с выпечкой и кондитеркой, — устало отвечает Минхо. Он откладывает кондитерский мешок в сторону, поскольку работа над клубничными ёлочками наконец окончена, и поворачивается лицом к Джисону.       — Окей, — выдыхает Хан и немного отстраняется, проводя руками по талии Минхо. — Пойду, поищу тогда что-нибудь.       — Что ж… Пойди, поищи, — игриво шепчет ему в губы Минхо прежде чем ласково коснуться их своими.       Короткий поцелуй прерывается по инициативе Джисона. Он старается не выдавать своё потухшее настроение, пряча хаос в своей голове за небольшой улыбкой.       — Тебе долго ещё? — спрашивает он уже на выходе, в арочном проёме.       — Нет, минут… пятнадцать-двадцать, я думаю. А потом – я весь твой. Как посудомойку запущу, сразу приду.       — Окей.       На пути в гостиную Джисона накрывает осознанием своего тотального факапа. Он обречённо выдыхает, с оттяжкой дёргая себя за волосы, и возвращается в комнату с чувством горького разочарования в самом себе.       Однако процесс самобичевания длится недолго.       "Ты Хан Джисон или кто вообще? Если не спросишь у Минхо о поцелуе под омелой сегодня, то так и проживёшь всю жизнь ссыкуном и ничего не испытаешь. Хватит! Несколько часов назад ты сам сказал Минхо, что всегда получаешь то, что хочешь! Так в чём сейчас проблема?!" – так, ругаясь с самим собой и агрессивно скроля страницу стримингового сервиса с подборкой "Золотая классика аниме", Джисон решительно ставит точку своим мучениям.       Сегодняшней ночью он обязательно поцелует Минхо под омелой.

🍓🍓🍓

      Этой ночью под потолком разливается янтарный сюрреализм и, кажется, даже самые хитрейшие из квисинов впадают в безмолвие. Вельветовые тени, танцующие особенно причудливо под аккомпанемент треска щепы десятка свечей и тихих звуков поцелуев, мягко укрывают и нашёптывают сказки на древних языках.       Пух с ангельских крыльев на рождественской ели, бриллиантовая пыль на щеках, ласковый взгляд глаз цвета мардорé и вкус клубничной карамели на малиновых губах – всё это ощущается как чёртов рай.       Минхо целует сладко, до мельтешащих разноцветных звёздочек перед глазами. Он шепчет Джисону нежности в висок, посылая стаи мурашек по коже, пока на фоне виниловый проигрыватель тихонечко играет старый американский джаз, а на экране плазмы беззвучно транслируется давно позабытое всеми "Шёпот сердца".       Кончики пальцев невесомо скользят по чуть обнажённым ключицам, выглядывающим из-под ворота пушистого свитера, но потом горячая ладонь мягко обхватывает шею и накрывает небольшой кадык. От такого жеста зрачки у Хана расширяются, затопляя радужку, и транс, в который Минхо вводил его неосознанно последние полчаса, углубляется. Это всего лишь касания, но из-за них сознание Джисона уносится в желанную нирвану, даруя телу сладостное блаженство.       — Моя маленькая радость, — ласково зовёт Минхо, вызывая опьянённую, довольную ухмылку, — открой свой ротик. У меня кое-что для тебя есть.       Через несколько секунд два пальца, покрытые на самых кончиках шоколадным муссом и взбитыми сливками, проскальзывают во влажный рот, и Джисон, прикрыв глаза, начинает счастливо их посасывать.       "Не играй с едой!" – яро наказывала ему в детстве мама. Но вот беда, рядом с Минхо все правила к чертям стираются из памяти, как от вспышки нейтрализатора.       — Умница, — с восхищением шепчет Минхо, наслаждаясь видом. — Нравится?       — Вкусно, — сипит Джисон, что всё это время уютно сидел у него под боком.       — Хочешь ко мне? — Минхо хлопает себя по бедру и усмехается.       — Мгм!!       Джисона долго уговаривать не надо. С прыткостью арабского скакуна он пересаживается к Минхо на колени и пылко набрасывается на его губы с французскими поцелуями.       Джисону нравится думать, что такие откровенные вылизывания рта в Святую ночь наиболее красноречиво декламируют главную заповедь Христа: "Возлюби ближнего твоего, как самого себя".       Они целуются отчаянно, даже жадно, прямо как влюблённые подростки в свои первые отношения, что за время короткой разлуки успели физически изголодаться друг по другу. Оторваться друг от друга удаётся с трудом, только когда воздуха на двоих совсем перестаёт хватать. Джисон смотрит на прикрытые в истоме глаза Минхо и красный зацелованный рот и прижимается к его губам снова, но только чтобы перейти на медленные, нежные, почти что целомудренные поцелуи. Рождество ведь как-никак… На несколько мгновений они совершенно растворяются друг в друге, но вдруг Джисон неожиданно громко начинает мычать прямо в поцелуй.       — Подарки! — выпаливает он с широко открытыми глазами, возбуждённо хлопая парня по надплечьям. — Минхо, мы забыли про подарки!       — Их так-то утром открывают… — тот отвечает чуть заплетающимся языком.       — Да пофиг! Уже утро, уже можно!       Джисон неожиданно резво (для того, чей мозг последние сорок минут только и делал, что хмелел от любви) вскакивает с бёдер Минхо и бежит к ёлке. Смахнув пушинки с небольшого свёртка, лежавшего на самом верху в горке остальных подарков для многочисленных друзей и коллег, забирает его и так же быстро возвращается обратно.       — Это твой. Открывай скорее, не терпится увидеть твоё охеревшее лицо! — взволнованно тараторит он, быстро-быстро хлопая в ладоши от предвкушения. Энтузиазм схлопывается, когда Джисон замечает, что Минхо сидит без движения и с красноречивым укором глядит на него. — Ну, счастливое! Какая разница, не придирайся к словам.       Понимая, что если он не поторопится, то Джисон в следующую секунду сделает всё за него сам, Минхо, не церемонясь, рвёт шуршащую упаковку с красочным рождественским принтом. У него в руках оказывается минималистичного дизайна прямоугольная белая коробка, на одной из сторон которой значатся только три строчки: DANS LA PEAU, LOUIS VUITTON, Eau de Parfum.       (И этого достаточно, чтобы душа Минхо, помахав кокетливо ручкой на прощание, покинула его тело и вознеслась куда-нибудь в космос)       — Джисон!?       — Хвали меня, хвали, — игриво урчит тот.       — К-как?! Как тебе удалось?!       — Вообще-то это должно было стать твоим подарком на день рождения, но… Таможня все сроки зажопила! А про курьерскую доставку вообще молчу, там отдельная песня, где в главной роли "Ой, а мы доставили не на тот адрес!" и прочие приколы судьбы! Короче, только в начале декабря на руки получил и-и-и… вот. Теперь это твой подарок на Рождество.       — Спасибо, — севшим голосом шепчет Минхо, глядя то на подарок, то на Джисона. В блестящих глазах – неверие и шок, что попеременно сменяются на радость, безмерное обожание и благодарность. Ему столько хочется сказать, но из-за переполняющих эмоций он способен только часто-часто моргать, словно вся операционная система "Ли Минхо" "вовремя" решила перезагрузиться, не спрашивая на это разрешения у владельца.       Парфюмерия в жизни Минхо – маленькое хобби, являющееся его отдушиной ещё с подростковых времён. В его скромной коллекции уже насчитывается около тридцати образцов духов и парфюмов, и она была бы больше, вот только размер апартаментов не позволяет Минхо уйти во все тяжкие.       Подаренный Джисоном парфюм от Louis Vuitton – самый желаемый экземпляр в его коллекции. За ним охоту Минхо начал сразу же, как только стал хорошо зарабатывать, но из года в год ему не везло – лимитированный выпуск оказалось не так просто достать; даже версии в десять миллилитров улетали из под носа Минхо со сверхскоростью. Пробники, отливанты, уценёнки, остатки тестеров – всё это его не интересовало принципиально, поскольку владеть нераспакованной версией в сто миллилитров стало целью Минхо ещё в тот момент, когда он только-только вдохнул первые аккорды аромата будучи студентом.       Его знакомство с Dans la Peau произошло абсолютно случайно. О существовании линейки парфюма от такого гиганта мира Моды как Louis Vuitton Минхо, возможно, никогда бы и не узнал, но всё решило домашнее задание от преподавателя по маркетингу. Каждому учащемуся было необходимо написать эссе на основе своих ощущений от похода в любой понравившийся бутик в торговом квартале Апкучжон. Минхо выбрал LV наобум, просто увидел по пути рекламный баннер с новой коллекцией сумок и захотел своими глазами-руками-ушами понять, почему многие отдают порой совершенно безумные деньги за простые сумки и чемоданы. Собственно, дело до сумок так и не дошло – Минхо ещё на входе "споткнулся" взглядом о стенд с парфюмерной линейкой, и всё, что было дальше этого, его перестало интересовать вовсе. Когда миловидная консультантка в чёрном брючном костюме произнесла вслух "нишевая парфюмерия" и нанесла на керамический блоттер первый аромат из новой коллекции, маленький мир Минхо с грохотом перевернулся и больше никогда не возвращался в прежнее состояние. Чувственный мир люкса, заключенный в "Dans la Peau", навсегда изменил парфюмерную карту юного Минхо и сделал его рабом нишевых композиций. Остаток того дня новоиспеченный поклонник LV провёл в мечтах, в деталях представляя, как в будущем будет приобретать любимый парфюм…       И вот теперь давняя мечта, практически ставшая призрачной, у него в руках. Настоящее рождественское чудо!       — Хани, это же дорого… — говорит Минхо, пока дрожащими пальцами открывает коробку и достаёт оттуда тубус с парфюмом.       — Вот не начинай эту песню, умоляю. Не дорого. Когда знаешь насколько сильно может осчастливить близкого твой подарок, то цена – это абсолютно последнее, о чём волнуешься и паришься. А ради тебя я готов и звезду с неба достать, если понадобится. Но предупреждаю: на небе звезды выглядят куда лучше, чем смотреть на них перед собой воочию.       Минхо ребячливо насупиливается, дуя губы.       — А я думал, что ты скажешь, что я ярче любой звезды во Вселенной, да и вообще горячее Солнца.       Джисон одно мгновение молчит, находясь с ответом, чтобы в следующее безапелляционно заявить:       — Ты мне просто не дал времени договорить.       — Ах, ну да! Конечно.       — Ты это что, мне не веришь?!       — Та большая коробка – это тебе, — резко меняет тему Минхо.       — Мне?! Я думал, ты для Чонина так расщедрился… Он же уже давно посылает запрос во вселенную о том наборе Лего, помнишь?       — Ага, вот ещё. Обломится. Пускай у своего брата выклянчивает такие подарки.       Под мелодичный смех Джисона, направляющегося к ёлке за своим подарком, Минхо наносит парфюм себе на запястье и через некоторое время с замиранием сердца вдыхает первые ноты кожи, мускуса и магнолии.       "Oh my… Он такой же, каким я его запомнил! Всё так же хорош!" – раздаётся по гостинной упоённый шепот. С каждым новым вдохом Минхо чувствует эйфорический экстаз, от чего голова немного идёт кругом, вынуждая в счастливом полёте всем телом упасть на диванные подушки.       — Хей, парфюмерный наркоман, ты ещё со мной? — усмехается по-доброму Джисон, заметив глупую улыбку и звёздочки в глазах у своего парня.       — Да, — раздаётся воздушное мурлыканье в ответ.       — Отлично! Потому что сейчас я буду открывать твой подарок!       В отличие от Минхо, Джисон вскрывает подарочную упаковку аккуратно. Сам подарок по весу довольно тяжёлый, килограмма на четыре уж точно потянет, и потому его распаковка длится немного дольше желаемого.       — Что там? — Джисон на некоторое время прерывается. Он наклоняется вперёд, навалившись всем телом на подарок, и не сводит с Минхо своего задорного блестящего взгляда.       — Откроешь и узнаешь, — ленно улыбается тот, с интересом наблюдая за Ханом.       — Ну ты и жук, Ли Минхо! — Джисон негромко фыркает и наконец разворачивает упаковку.       Первое, что он чувствует, когда случайно проводит ладонью по поверхности подарка, – глянцевое тиснение, и уже на этом моменте его сердце пропускает удар. Но как только он видит знакомых ангелов на розово-голубом пастельном фоне, то его паника начинает вопить во все голоса о том, что Конец Света наступит уже в следующую секунду, а не через пару миллиардов лет, как это прогнозируют учёные.       Джисону не нужно снимать упаковку полностью или видеть название бренда, потому что он уже знает, что Минхо ему подарил.       Радостная улыбка сползает с лица так же быстро, с какой обычно скоростью рождаются и разбиваются надежды и мечты. Вместо волнительного предвкушения в душе поселяется оцепенение.       Подарочная коробка становится ящиком Пандоры.       — Хани..? — беспокойно зовёт Минхо, когда видит, как у того быстро меняется настроение и вовсе не в ту сторону, которую он ожидал.       Но Джисон не слышит его.       "Мама! Джисон забрал у меня тени! И помады! Он дерётся и говорит, что они его, а это не так! Это для девочек! Там даже так написано! Скажи ему, чтоб отдал!" — вопила на весь дом сестра, ведь Санта Клаус (по факту – родители) подарил ей на Рождество первую косметику, а Джисон с боем отобрал всё себе, потому что "блестит", "красиво" и "там есть красный" (а красный – его любимый цвет).       "Ты же мальчик, Джисонни! Какие тебе куклы?! Куклы, косметика, платья – это всё создано специально для девочек, и только они могут играть с таким, а вот мальчики должны играть в роботов или с машинками, собирать конструкторы. Помнишь, ты хотел Лего-робота? Давай посмотрим тебе этого… Как его, твоего? Б-бионикла! Наверняка он здесь продаётся!" — сказала бабушка, когда обнаружила семилетнего Джисона в отделе для девочек рядом с куклами Братц и залежами красочной детской косметики сомнительного качества.       "Нет, Джисон, мы не будем покупать тебе эту футболку. А что скажут твои одноклассники, ты подумал? Такие вещи продаются специально для девочек, и носят такое только девочки! Запомни это, милый, и мы больше не будем к этому возвращаться", — бойко причитала мама, пока тянула сына на выход из женского магазина. Маленький Джисон увидел ярко-розовую футболку, расшитую бабочками из пайеток и… бесповоротно влюбился. Ох уж эта магия пайеток! Заворожённый их радужным сиянием и переливами из-за света софитов, Джисон слёзно просил родителей взять ему эту футболку, обещался носить её очень аккуратно, но… получил бескомпромиссный отказ.       "Что за… ?! Вы что тут натворили?! Быстро смыл с себя всё это безобразие и снял эти тряпки! Ты чему своего брата учишь, бестолковая?!" – закричала мама, обнаружив одиннадцатилетнего Джисона в комнате его сестры с ярким макияжем и в платье. Джисон вызвался побыть моделью, так как сестра захотела поиграть в визажиста-модельера. Они договорились на один день поменяться ролями: брат станет женщиной, а сестра – мужчиной. И надо же было маме войти в тот момент, когда Джисон позировал на камеру пусть и в шутку, пародии ради, но в откровенной, как бы сексуально-заигрывающей позе…       "Всякое пенно-мыльно-рыльное мужикам использовать можно, но вся эта бабская разукрашка пускай бабам и остаётся. Если ещё и пацаны начнут краситься на постоянке, то на планете мужиков тогда вообще не останется!" — разразился папа после рассказа Джисона о том, как он со своим классом ходили на экскурсию по производству унисекс-косметики. В тот день Джисон побоялся сказать, что на свой следующий день рождения он хотел бы получить что-нибудь из декоративной косметики.       "В смысле, мужчинам ногти красить можно? Джисон, ты нормальный?! Такое заявлять! Ты ж мужик! Давай-ка я сделаю вид, что ты этого не говорил, и мы дальше пойдем", — говорит друг, которого Джисон считал когда-то своим "лучшим другом".       "Это ненормально!" — такой была реакция практически на каждое желание Джисона.       — Как ты узнал? — не своим голосом, тихо, но чётко спрашивает Джисон.       От такого тона Минхо весь подбирается, плавно перебирается на пол, но продолжает держаться Джисона на расстоянии. Реакция у Джисона – неоднозначная, и это пугает. Минхо теряется. Как правильно вести себя и что говорить сейчас – он не знает. Неужели он сделал что-то не то? Его подарок оскорбил Джисона?       — Увидел недавно твой реплай под чьим-то постом в Инстаграме. Там девушка делала обзор на этот бренд, а ты такой: “хочу!!”, ну и… Мне захотелось подарить тебе… Я думал, тебе понравится…       "Нравится! Мне очень нравится! Это именно то, что я так давно хотел! – хочется ответить Джисону.       Но голоса из прошлого не желают его отпускать.       "Джисон, ты понимаешь, что это – уже нездоровая херня?" — говорит ему первая любовь, когда случайно находит в его комнате небольшую палетку теней.       "Это твоё, что ли? А нахер оно тебе? По ночам на углу ртом подрабатывать, да?" — заметив на столешнице комода парочку бальзамов для губ, с едкой насмешкой выплевывает парень, с которым Джисону захотелось впервые в жизни попробовать построить серьёзные отношения.       "Мне нахер не нужен бойфренд с пидорскими замашками!" — с праведным огнём в глазах и ядом в словах безжалостно выдает пассия, узнав, что Джисону в постели помимо женского пола нравится ещё и мужской.       Воспоминания из далекого прошлого безжалостны. Джисон, сидя перед подарком мечты, окружённый теплотой и любовью, остро осознает: если Минхо когда-нибудь скажет нечто похожее или же прямо сейчас с помощью подарка высмеет его слабости и заявит о разрыве – он не переживёт этого. Это станет его последней каплей.       — Хани, ты чего? — окончательно теряется Минхо, увидев слёзы, бегущие по лицу Джисона.       — Всё хорошо, — тот быстро утирает мокрые дорожки, пытается улыбнуться. Не получается.       — Как-то не похоже, если честно…       И от этих слов у Джисона внутри всё окончательно обрывается.       Прямо сейчас он чувствует слишком много, слишком интенсивно. Тревога, жгучая обида, удушающий стыд и страх быть обсмеянным – всё, что жило с ним под рёбрами изо дня в день, в итоге взяло над ним верх.       Горячие слёзы ручьём катятся по его щекам, мешают дышать. В груди болит, а в голове полный сумбур и хаос. Но среди этого Джисон чувствует, как на его колено ложится ладонь Минхо, чувствует его тепло и молчаливую поддержку, и от этого почему-то не становится легче. Становится только в сто крат хуже.       Джисону уже очень давно не было так больно. Он будто вновь стал маленьким ребёнком, потерявшим своих не совсем трезвых родителей и их друзей на улице в огромной толпе в самый разгар фестиваля. Хотелось бы больше никогда в жизни не испытывать этих чувств беспомощности и брошенности, но прямо сейчас его засасывает в этот омут, как в чёрную дыру.       Он прячет лицо в своих ладонях, в надежде, что так быстрее получится успокоиться.       Минхо.       Нужно ещё и Минхо успокоить, пока тот не напридумывал себе чего-нибудь нехорошего.       — Сейчас. Я успокоюсь и всё объясню, — порывисто шепчет Джисон, утирая слёзы рукавом свитера.       — Я рядом. Может, воды?       Джисон качает головой:       — Н-не нужно.       Неожиданно нахлынувшая истерика как быстро пришла, точно так же быстро и ушла. Было ли это последствием жёсткого самоконтроля над своими чувствами и эмоциями, отточенного за годы жизни до филигранности, или же так работали механизмы самозащиты его психики, – Джисон не знал.       Но что он точно знает – избежать важного разговора с Минхо, как это обычно "прокатывало", сегодня не получится.       — Я плачу не потому, что мне подарок не понравился или с ним что-то не так. Это действительно то, что я очень, очень давно хотел. П-просто… — Джисон судорожно вздыхает. — Мне всю жизнь запрещали иметь нечто такое – девчачье. Понимаешь?       — Не совсем… — растерянно, с нотками неуверенности отвечает Минхо.       — Ты вообще видел коробку? Видел, что там внутри?       — Конечно.       — И тебя ничего не смутило? Никакая мысль по типу: “Это же для детей”, у тебя в голове не появилась?       — Нет, — честно отвечает Минхо, без лукавств.       Джисон сокрушенно мотает головой и отворачивается, чтобы не пересекаться взглядами. Вся его спесь предательски осыпается каплями слёз.       — Какое же у тебя большое сердце… Чёрт!       Ну, разумеется… Минхо. У доброго, чуткого, безобидного, с золотым сердцем и чистейшими помыслами Минхо, и близко не могло появиться каких-либо подозрений. Да и откуда им было взяться, если он никогда такими категориями не мыслил, в отличие от Джисона, который прошёл сложный путь от гомофоба до принятия себя и каминг-аута и теперь видел двойной подтекст везде и во всём.       — Дело в том, что ещё в детстве я хотел иметь такую же косметику, как у сестры, — хрипит Джисон, пытаясь вновь привести себя в порядок. — Ей дарили коробками, чуть ли не вагонами, но она ею всё равно не пользовалась. А мне, как бы я ни просил и что бы я ни делал, её не отдавали, потому что: "Ну ты же мальчик, Джисон!" Мне всю жизнь талдычили, что хотеть вещи "для девочек" – ненормально, — слёзы обиды и горечи снова собираются в глазах, но он их не замечает, — что мальчики не могут использовать их априори, ведь в обществе это считается дуростью. Ведь так "не принято"! Нельзя краситься женской косметикой, "а ты, Джисонни, мужчина, будущий муж, защитник и хранитель своей семьи! Надо соответствовать, а не выделяться глупостями всякими!" И эти правила настолько крепко сидят в моей голове, прилипли ко мне, как двусторонний скотч, что калёными щипцами их теперь не вытравишь!       — Хани, мы сейчас с тобой совсем в другое время живём, благо за последние двадцать лет общество продвинулось далеко вперёд. Это всё не актуально. Даже твои родители уже так не считают!       Джисон нехорошо ухмыляется.       — Ты просто не слышал, что они говорят обо мне за твоей спиной. Да, мои родные принимают и поддерживают меня, тебя… "Нас", в конце концов. Но они продолжают лелеять свои влажные мечты, в которых наступает тот-самый-прекрасный-день, где я, "наигравшись в радужную любовь", становлюсь "снова нормальным" и живу жизнь так, как принято у всех нормальных людей.       Минхо тяжело вздыхает. Какими бы замечательными людьми ни были родные Джисона, а вставлять палки в колёса они умели с профессиональным садизмом.       Родители Джисона (при всей своей противоречивости) всё же прекрасная пара. Они всегда стараются окружить заботой и комфортом не только себя, но и всех своих друзей, гостей, коллег и знакомых. Да, они не в восторге от ориентации своего сына из-за традиционного восприятия мира, пусть и стараются всем сердцем принять существование неоспоримого "радужного" факта.       Да и кто бы с легкостью мог расстаться со своими мечтами? Ведь когда Джисон ещё только под стол пешком ходил, они рассчитывали, что в далёком будущем сын женится на умной, хозяйственной девушке, построит карьеру в международной компании, наградит здоровыми внуками… Однако стоило Джисону в восемнадцать лет "выйти из шкафа", как все их желания рассыпались бисером. Процесс принятия протекал довольно болезненно для всех членов семьи Хан, и поэтому отклики тех эмоционально тяжелых дней находили своё место даже в сегодняшнем дне, несмотря на то, что прошло уже больше пяти лет.       — Сейчас не будем об этом. Ты уже давно не живёшь с родителями и не зависишь от них ни физически, ни материально. Что бы тебе не говорили твои родные, это всё осталось в прошлом и к нынешнему тебе не имеет никакого отношения. Ты взрослый человек и можешь делать всё, что твоей душе угодно! Хочешь краситься "девчачей" косметикой? Да пожалуйста! Хочешь ходить в клетчатых мини-юбках? Боже, да я куплю тебе их с десяток, если они тебе нравятся и делают тебя счастливым!       — Но это же неправильно… — неуверенно лепечет Джисон.       Ладонь Минхо находит крепко сжатый кулачок Джисона и поглаживает его, пока тот не расслабляется и не раскрывается, позволяя переплести их пальцы.       — Хани, у вещей, в большинстве своём, нет пола и гендера. Это просто… вещи, которые созданы, чтобы сделать жизнь человека чуточку проще и легче. Игрушки, косметика, одежда… красить ногти, не знаю, что ещё… покупать только Apple или коллекционировать игрушки с Hello Kitty! Всем этим может воспользоваться практически любой взрослый человек, если только он сам этого захочет, и никто не может его за это осудить!       — Я знаю. Я всё это знаю, вот только…       — Что?       — Одно дело знать. Понимать. Может даже, принимать. И совсем другое – действительно быть готовым жить по этому знанию. Сделать его частью своей жизни и не бояться его. Не бояться быть собой.       — Но почему ты боишься? — ошеломлённо спрашивает Минхо. — Ты всегда казался мне самым бесстрашным, открытым человеком! Ты всегда делаешь то, что хочешь, смеясь всем в лицо. Получаешь то, что хочешь, не особо долго раздумывая, а надо ли оно тебе вообще. Смело говоришь о таких вещах, о которых я порой боюсь даже подумать, а ты ещё о них заявляешь во всеуслышание. Да сама социофобия тебя боится, Хани!       — Ох нет, дорогой, это совсем не так… Я борюсь с собой каждый чёртов день всю свою жизнь, — Джисон совсем не радостно усмехается.       — Но зачем? Что тебе это даёт?       Джисон вдруг резко теряется. А действительно, что эта борьба ему даёт, кроме постоянного недовольства самим собой?       — Не знаю. Наверное, чтобы всем понравиться, — он неуверенно пожимает плечами.       — Кому "всем"? Кому ты так пытаешься угодить? — в студенческие годы Минхо, исключительно интереса ради, залпом читал учебники и научпоп по психологии, и поэтому так хорошо знает, какие вопросы нужно сейчас задавать, чтобы не только понимать, что происходит в голове любимого, но и помочь ему разобраться в своих тараканах.       Недолго думая, Джисон ставит на первое место тех, кто двадцать три года тому назад дал ему жизнь.       — Родителям. Сестре, родне. Преподавателям, друзьям, тебе. Да всем!       — Зачем?       — Да чтобы никому за меня стыдно не было! — говорит Джисон так, будто Минхо совсем уж котёнок-невдуплёныш, раз не понимает столь очевидных вещей. — Ни вам всем за меня, ни мне перед вами! Мне столько раз прилетало за мои хотелки и за высказывания, ты просто не представляешь!       — Но это же не твоя вина.       Слова Минхо подобны отрезвляющей пощечине. Он произносит их вслух так легко и просто, будто про погоду за окном рассказывает.       Джисон замирает на несколько мгновений и почти не дышит. Кажется, что ещё чуть-чуть и он поймет нечто важное, что полностью перевернёт его жизнь.       — Что? — поражённо переспрашивает он.       — Это не твоя вина. Знаешь, то, что кто-то может испытывать чувство стыда из-за твоих слов или поступков, вообще не твоя проблема. Ты это не можешь контролировать, как бы ты не пытался. Даже больше, ты так, постоянным беспокойством о чужих чувствах, себе только хуже делаешь. Такими темпами скоро будешь чувствовать вину просто за то, что дышишь…       — Я уже… — еле слышно произносит Джисон, пряча взгляд.       От такого ответа сердце Минхо готово вот-вот разбиться, но он заставляет себя собраться с мыслями и продолжает:       — Хани... Запомни, пожалуйста, что ни твои родители, ни я, ни твоя или же моя родня, ни кто-либо из наших друзей и просто едва знакомых людей не определяет тебя как личность. Никто не может заставить тебя быть таким, как ему или ей захочется. Ты – это ты. Со своими мыслями, эмоциями, реакциями. Желаниями. И то, что ты говоришь о их “неправильности”, продолжая цепляться за чьи-то требования из далекого прошлого, как за некий спасательный круг, чтобы всем угодить, – всё это никогда не сделает тебя счастливым. Ты и сам это знаешь, только признаться себе в этом боишься, — Минхо замечает как у Джисона губы нитью натянулись и крепко сжались челюсти. Слушает, делает вид, что держится, но на самом деле внутри весь кипит и огнём горит. — Потому что ты боишься остаться один, ведь так? Кто-то когда-то не поддержал тебя в чём-то очень важном для тебя и тем самым сделал тебе больно, очень больно. Возможно, даже оставил тебя или предал твоё доверие. Но теперь ты не один, слышишь? — в знак этого он сжимает Джисонову горячую ладонь ещё крепче. — Может, это прозвучит напыщенно, но сейчас у тебя есть я. Я всегда рядом и буду, несмотря ни на что. Ты всегда можешь мне довериться, а я тебя поддержу. Может, не во всём, но во многом точно.       — Даже если я захочу скупить всё, что только найду тошнотно-розового цвета, и каждую неделю буду устраивать тебе свидания в ванной с лепестками роз? — бурчит Джисон со слабой надеждой в голосе.       — Если это поможет твоей внутренней baby girl стать счастливее, то мой ответ “да”, — смешливо хмыкает Минхо.       — И тебе не будет стрёмно?       — Почему мне должно быть из-за этого стрёмно?       Джисон пожимает плечами.       — Разве это… умф… будет не слишком? Я хочу соответствовать тебе, а не устраивать… петушарню, — от употребления вслух последнего слова Джисон и сам не рад, поэтому его лицо кривится, как от опрокинутой рюмашки соджу.       Минхо же не сильно, но свободной рукой шлёпает Джисона по губам.       — Джисонни, золотце моё пучеглазое, каков наш девиз? "I’m cringe, but I’m free". И ты сам меня этому научил. Не убивай кринжовую часть себя, а убей ту, которая кринжует. Со мной ты можешь быть настоящим. Да и не только со мной, вообще-то. Напоминаю: у тебя всего одна жизнь. So don’t fuck it up, — вкрадчиво шепчет Минхо с дичайшим акцентом.       А в бедовой головушке Джисона весь пазл враз складывается.       Возможно, использовать иконные фразы из любого шоу Джисона моветон, но этот приём срабатывает как надо.       Своими словами Минхо (ох уже эти его чуткость и проницательность!) сумел что-то починить в искалеченной душе Джисона и открыть ему глаза на простую истину – страшно только в голове. На самом же деле мир всегда открыт и только рад поддержать, нужно только уметь это замечать.       То, что кто-то когда-то своими словами или поступками сделал глупость и нанёс этим душевные раны, не значит, что так будет всегда и с каждым. Глупцов и дураков с дерьмом вместо мозга всегда по жизни будет хватать, но на них ведь свет клином не сошелся. И что, теперь из-за них запрещать себе жить так, как хочется, как чувствуется? Только потому что чья-то картина мира не совпадает с твоей и из-за этого нужно сдерживать себя общепринятыми правилами? Какой же тогда невыносимой станет жизнь!       "Чушь какая! В топку правила!" – насмешливо фыркает про себя Джисон и тянется к Минхо за объятиями.       — Спасибо, — признательно шепчет он ему куда-то в шею, чувствуя как мучившая все эти годы гора предрассудков и загонов, наконец-то, падает с плеч.       В объятиях Минхо всегда комфортно и хорошо, а когда он оставляет поцелуй на макушке, вот прямо как сейчас, то становится ещё лучше.       — Ну вот, все твои красивые сияшки размылись, — дуется Минхо, стирая большим пальцем со скул Джисона слёзы вперемешку с глиттером.       — Моё сияние ничто не способно уничтожить, тем более какая-то там вода из глаз, — выдаёт Джисон спокойным тоном, но и не без жеманства. Он отталкивается головой от плеча Минхо, чтобы сесть и привести себя в порядок после неожиданно нагрянувшей истерики.       "Вот теперь это мой Джисонни", – с облегчением отмечает для себя Минхо, видя как с каждой секундой его ребячливый, кокетливый и нахальный Джисон вновь становится собой, настоящим.       — С возвращением в родную гавань, baby, — мурлыкает Минхо и оставляет украдкой поцелуй на плече.       Джисон делает глубокий вдох-выдох, проводя пальцами по волосам, пока его взгляд не возвращается к подарку.       Минхо замечает неуверенность: Джисон вроде бы и хочет открыть коробку, а вроде бы и нет.       — Хочешь, распакуем твой подарок вместе? — мягко предлагает он, невесомо касаясь бедра Джисона.       Тот заискивающе кивает.       — Тогда тащи всю эту красоту к нам поближе.       — Тащи ты. Она тяжёлая, а у меня тут что-то типа переосмысления всей жизни…       — И что? Тебя резко покинули все физические силы из-за этого? — у Минхо приподнимается бровь и насмешливо растягиваются губы в полуулыбке.       — Я в шоках сейчас вообще-то! — выдаёт Джисон возмущённо и надменно, надев на себя маску плута.       — Ага, как же…       Под неистовые Джисоновы канючества – “Да блин! Ну красивая ж была! Зачем ты всё время всё рвешь на куски! Ну что за привычка?!” – подарок-таки является свободе.       Но когда Минхо достаёт из коробки нежно-розового цвета подарочный бокс для хранения косметики в форме органайзера, у Джисона от волнения и неверия в реальность момента начинают дрожать руки.       Вживую всё выглядит куда сказочнее и изящнее, чем на картинках и видеообзорах в интернете.       Десятки блестящих коробочек разных форм и размеров коллекции Strawberry Rococo, которым, кажется, нет конца и края, раскладываются перед Джисоном веером.       — Минхо, ты сумасшедший. Целый бокс коллекции! Он же реально очень дорогой!       Джисон точно знает о чём говорит, ведь сам видел стоимость каждой такой подарочной коробки. И та, что подарил Минхо, самая дорогая у Flower Knows и стоит она в три раза дороже парфюма LV.       — Зная твои вечные метания между двумя почти одинаковыми продуктами, я подумал и решил подарить тебе всё сразу. Чтобы ты потом как Смауг на своём золоте лежал и балдел.       "Какой-то дурдом!" – думает Джисон, проводя руками по лицу. Даже в мечтах он не мог себе представить такое развитие событий; он всегда думал, что его желания – постыдны, а уж косметика, которую он так давно хотел, – и подавно.       Джисон взволновано оборачивается к Минхо, чтобы сесть напротив него, взять его лицо в свои ладони и произнести вслух самое сокровенное:       — Спасибо. Ты не представляешь сколько это значит для меня. Сколько значишь для меня ты.       У Минхо против его же воли вырывается тихий смешок.       — Джисонни, это просто… — "косметика" хочет договорить он, но осекается. "Потому что нет, не просто косметика", понимает Минхо. Для Джисона эта огромная коробка с милыми штучками – красноречивое признание в принятии, уважении и любви. Поэтому Минхо мягко касается губами его лба и шепчет: — Люблю тебя.       — Люблю. Я очень, очень, очень, очень тебя люблю! — Джисон кидается ему на шею с крепкими объятиями, чуть не роняя их вместе на пол.       Когда последние слёзы высыхают, а в сердцах не остаётся места для тревог и волнений, их уютный мирок на двоих вновь наполняется улыбками, смехом и бесконечной ласковостью.       — Ну что, будешь всю эту красоту девственности лишать? По-моему, пришло время сделать первый помазок, — указывает Минхо на уже частично распакованные товары.       — А можно я на тебе попробую?       — Почему на мне? — искренне удивляется Минхо.       — Морда у тебя красивая, модельная такая, — отвечает Джисон с игривой улыбкой на губах, а затем уходит в ванную, чтобы взять упаковку мицеллярных салфеток, обезжиривающий тоник для лица, праймер, ватные палочки и чистые кисти, которых у него было не так много – всего четыре штучки.       — Ну, давай, визажист, визажируй, — Минхо довольно подставляет лицо. Он весь в радостном предвкушении от грядущего процесса, ведь ему впервые в жизни будут делать мэйк-ап.       — Не то чтобы у меня много опыта в этом, особенно на чужих лицах… — неуверенно произносит Джисон.       — Делай так, как подсказывает сердце, и тогда всё получится как надо, — подбадривает его Минхо.       — Какого же иного мнения ты будешь, когда мы закончим, — бормочет себе под нос Джисон. Он делает глубокий вдох, собираясь с духом, и, наконец, приступает к делу.       Первыми в ход идут тоник и праймер. Обычно основу под макияж Джисон наносит себе спонжем, но Минхо же он размазывает пальцами.       — Э! Ты руки то мыл?! — недовольно окрикивает Минхо ровно в тот момент, когда на шею уже наносят кушон.       — Опомнился! Конечно мыл! Как от родителей вернулись, так сразу в ванную пошёл. Ты разве не помнишь?       На всю комнату раздаётся нарочито громкий, обречённый вздох.       — Это было девять часов назад, — сдавленно шепчет Минхо, чуть закатывая глаза.       — Ещё мыльцем пахнут! На, нюхни! — Джисон резко, с размаху подносит к лицу Минхо свою правую руку и чуть не ломает тому нос, благо парень успевает в последний момент увернуться.       Красноречиво-осуждающий взгляд исподлобья говорит больше всяческих слов.       Но Джисон не теряется:       — А нюхать надо было! Не надо мне тут теперь выпучивать свои глазища дикие! Что ты думаешь, раз смог своими глазёнками напугать моего отца-майора, так тебе теперь все двери открыты, а люди в ножки падают?! Ха! Хрен тебе! Без редьки маринованной. Со мной не сработает, не-а! — ёрничает он и, в отличие от Минхо, с каждым новым словом всё больше округляет глаза. Минхо же остаётся беспристрастным к его клоуничеству. — Что, нечего тебе ответить, да-а?! Молчишь? Это правильно. Значит, уважаешь.       Несмотря на маску равнодушия и холодности, взгляд у Минхо теплеет.       Джисон может нести абсолютно любую чушь, и чем более она абсурднее и глупее, тем радостнее у Минхо на сердце. И Джиссон знает это, поэтому так бессовестно пользуется этой привилегией.       — Мягенько? — вкрадчиво интересуется Джисон, бережно проводя пудровой кистью по лицу Минхо.       — Мгм, — гундосит тот, пристально наблюдая из-под полуопущенных ресниц за Джисоном.       Но ворс у подарочных кистей действительно мягчайший, как шубка у крольчат. Работать такими – сплошное удовольствие. Те, что есть у Джисона в повседневном пользовании, со временем стали совсем жёсткими (а кондиционером для сохранения мягкости ворса Джисон так своевременно пользоваться и не научился) и из-за этого его лицо нередко становилось розовым, получая отборную дозу раздражения. И как бы Джисон не испытывал неловкость, воображая, как в их ванной вместо классических кистей будет теперь стоять ярко выделяющийся розово-голубой, практически детский, пластмассовый набор, он всё же в глубине души рад, что у него теперь будут нормальные инструменты для мэйк-апа.       На какое-то время в квартире становится совсем тихо. Заменить закончившую играть пластинку на новую некому, а включить незатейливый плейлист с телефона не позволяют находящиеся в другой стороне, рядом с телевизором, гаджеты. Джисон не замечает как сам начинает тихонько напевать популярные поп-песни последнего сезона, что крутят двадцать четыре на семь на всех музыкальных шоу и радио-эфирах, а Минхо не замечает как растворяется в любимом голосе и уносится своими мыслями далеко-далеко. Под его кожей в эти минуты разливается светлое чувство, вызывающее благоговейный трепет, – нежное тепло, благодарность за каждый совместно с Джисоном прожитый день, непередаваемое счастье от того, что Джисон просто есть и, главное, любовь.       Джисон подбирает цвет теней для век и хайлайтер через свотчи на своих запястья и фыркает каждый раз, когда Минхо, видя как переливается пигмент на коже Джисона, издаёт звуки, похожие на изумление и озадачивание одновременно. Джисон начинает подозревать, что одна палетка теней непременно перекочует к Минхо, несмотря на то, что тот совсем равнодушен к косметике.       Под тихие напевы и перешёптывания, шутливые, но непременно исцеляющие перебранки и игривые чмоканья проходит больше полутора часов, но, как известно, влюблённые часов не наблюдают.       Когда Джисон в завершении наносит клубничный блеск для губ, он вдруг вспоминает про одно своё давнишнее желание и совсем недавно данное обещание.       Поцелуй под омелой.       Сегодня или никогда.       Не спрашивая и ничего не говоря, Джисон откладывает в сторону блеск, быстро встаёт и утягивает ничего не понимающего Минхо за собой. В коридоре, рядом с гардеробной, немного нелепо, но зато старательно и от души, висит собранный своими руками вечнозелёный букетик. Они встают прямо под ним, и Джисон чувствует как его вновь прошибает холодным потом. Дыхание учащается, а сердце заходится так, словно в его груди поселилась порхающая птичка колибри.       Сейчас. Это произойдет сейчас.       — Омела?! Не знал, что она у нас есть! — во весь свой голос впечатляется Минхо. — Живая что ли?!       — Да.       — Где достал? — буднично спрашивает он, поглаживая сочно-зелёные гладкие листики.       — Купил.       — Это логично. А когда повесил?       — Вчера.       — Не видел. И когда ты только успел?!       — Поцелуй меня.       Получается как-то слишком требовательно и грубо, у Джисона даже на краешке не совсем трезвого рассудка проскакивает смущённое "ой, как некрасиво получилось". И должно быть это отразилось в его глазах, что уже какое-то время неотрывно вперивались чуть ли не в саму сущность Минхо, потому что тот резко оборачивается и удивлённо смотрит на встревоженного Джисона в ответ.       Минхо несколько секунд озадаченно переводит взгляд то на Джисона, то на омелу, прокручивая что-то в голове, а затем:       — Так, кажется, я понял… — на лице растягивается широкая ухмылка, довольная и самоуверенная, когда до него доходит что именно задумал Джисон.       — Перестань болтать и просто поцелуй меня.       — А как же подготовиться к таинству?       — Что? К какому ещё таинству?       — Таинству омелы. Такому, знаешь, омельему, — воркует Минхо, не сводя с Джисона лисьего прищура, и делает шаг вперёд.       — Омельему? — глупо переспрашивает Джисон, не в силах отвести взгляд от медленно приближающегося к его лицу Минхо.       — Ага. Омелье таинство. Слыхал когда-нибудь про такое? — спрашивает тот тихо и вкрадчиво, оказываясь совсем рядом с губами.       — Что ты несёшь? — чувствуя упоительную дрожь, шепчет Джисон.       — Только счастье и исполнение всех твоих желаний, — вторит ему Минхо. Качнувшись вперёд, он опускает взгляд на его губы и в следующее мгновение накрывает их своим ртом.       У поцелуя вкус магии, вина и искрящейся эйфории. Минхо целует так, что у Джисона впервые в жизни – прямо как в дорамах! – появляется слабость в ногах и подгибаются колени. Он цепляется непослушными, слабыми пальцами за тёмно-зелёный свитшот Минхо и отчаянно жмётся к нему всем телом из-за переполняющих эмоций.       (Он так боится разбиться на тысячи осколков, прямо сейчас, когда чувствует себя самым счастливым человеком на Земле)       Любимые руки ловят его и притягивают к себе ещё крепче, даря окутывающее ощущение безопасности и комфорта. Минхо целует медленно, едва касаясь языком его губ и поглаживая по скуле кончиками пальцев, тем самым обещая, что всё у них будет хорошо.       — Как тебе блеск на вкус? — самодовольно интересуется Минхо после долгого поцелуя.       Джисон, ещё пребывая в пьянящем блаженстве, немного облизывает губы, пробует, и, загадочно ухмыляясь, говорит:       — На вкус и запах – чистейшая клубника.       — Не может быть! Дай проверю, — наигранно недоумевает Минхо и утягивает хихикающего счастливого Джисона в новый головокружительный поцелуй.       И что может быть лучше поцелуев под омелой в рождественскую ночь? У Джисона нет на это ответа, у Минхо – тоже.       Но им он и не нужен.