Холод

Шум моря, шелест волны и запахи соли и йода — и Иван ощутил внутри некое подобие душевного равновесия. Даже несмотря на лёгкий морозец, повисший в воздухе — он чувствовал, что его дед, Генерал Мороз, одного его в таком состоянии не оставлял, гулять по берегу было приятно. Франция поселил его с Ванечкой в одну из своих многочисленных вилл ныне стоящую пустой — не сезон. Столица Париж предпочитала зимой находится в своём городе или, на худой конец, в пригороде, не любя холодное зимнее море. Брагинский иногда мерз, даже несмотря на тёплую одежку; часто у него болело сердце, и он пребывал в смятении — то сказывалось волнение народа, да накатывавшая волнами ненависть к тем, кто за бугром и живёт лучше их, и к собственной стране. Но Иван все так же безмятежно смотрел на мир своими глазами цвета аметиста, затыкал себе рот, против воли заходящийся в немом крике боли, да отдавал все самое светлое и чистое своему сыну. Маленькие, но упрямые, крошечные искры надежды. Недавно в его разум снова начал заглядывать его тёмный близнец — Александр. Иван нещадно гнал его прочь, но любой контроль рано или поздно ослабевает, и Брагинский стал побаиваться ночей, особенно лунных. Подобно потоку водяной глади, бешеная ярость, свирепость и неудержимый гнев биотоками стекали в вены, наполняя персонификацию практически звериной первобытной жестокостью. Но, тем не менее, окончательный верх Александр взять не мог. Но они разговаривали — словно бес и ангел, сменяя друг друга в теле Ивана-старшего. И сам Иван находил эти разговоры хоть и опасными словно хождение по краю обрыва, но весьма… полезными. *** Ваня хоть и замечал, что иногда отец местами будто бы другой человек, но пока прижимал язык к небу, и просто наблюдал. Анализировал. Делал выводы. Та, изрядно потускневшая часть прошлого — его жизни, научила его почти так же, как Золотая Орда в свое время когда-то слабого, тщедушного Русь-мальчишку. И однажды их знакомство с Александром все же произошло. *** Ваня спокойно лежал поверх кровати в своей комнате и читал очень старый, потрёпанный, буквально рассыпающиеся в руках учебник истории России. Отец оценил сей экземпляр в «приемлемо» (ну не давать же ребёнку переписанный европейцами учебник с довольно-таки наглыми трактовками минувших событий!), и юный Брагинский изучал жизнеописание своего папы, иногда спрашивая и поясняя для себя у него неясные моменты. Россия иногда веселился, вспоминая свое прошлое, иногда кручинился и замыкался в себе, рассказывая о «жёлтых страницах» минувшего. Но никогда не молчал. И парень был лишь за одно это ему благодарен. — Ваня! Подойди! Мальчик спрыгнул со своего места, любовно заложил уголок страницы там, где остановился, и быстрым шагом пошёл к отцу. Отец восседал в кресле-качалке и был сейчас очень бледным и осунувшимся. Кажется он ещё и не спал пару ночей… иногда просыпающийся от старого кошмара, в котором мелькала его прошлая жизнь со смесью болезненного перерождения, мальчик слышал грудной кашель и тяжёлое дыхание с мерными шагами в комнате отца. — Сейчас ты познакомишься с самым худшим что есть во мне, — без предысторий начал говорить Брагинский. И измученно добавил: — Бойся его. Не успел мальчик ничего сделать, как вдруг тело отца выгнулось в судороге, и кресле сидел уже не привычный Россия… Вместо привычных блестящих фиолетовым глаз — красные, налившиеся кровью глаза, опасные, затягивающие… гипнотические. Нос был искривлён сильнее обычного, черты лица поплыли и сделались более восковыми. По волосам, бровям и ресницам прошла волна — словно они разом смыли с себя белый и серебристый цвета, и сделались чернее, чем «чёрное золото» Федерации — нефть, и окончательно ознаменовали приход другого РФ. Не Иван открыл рот, и вместо привычного ровного голоса голосовые связки выдали глубокий голос, в котором причудливо сочетались деланное спокойствие и лютая злоба. Сам Ваня назвал его химерическим: — Ух ты! Приветствую тебя, юное продолжение нашей славной славянской семейки! У мальчика поползли мурашки по телу — от проявившейся ауры знакомца и незнакомца одновременно. Жажда крови, аура смерти и падения в бездну была столь ясной, что, кажется, окружающий мир просто поблек, став ненужной декорацией к начинающемуся апокалипсису. — Добрый вечер, Александр, — осторожно сказал Ваня, чуть склоняясь. Принимая правила игры. Смех — холодный, похожий на скрип наждачной бумаги, раздался в этих четырёх стенах. Ребёнок судорожно сглотнул. Лучше бы тёмная часть Ивана молчала! — Отлично. Иван, — скривился от упоминания «светлой» части и носителя тела Александр, — научил тебя манерам. Это приятно. — Я рад, что Вы мной довольны… — Ах, сколько в этом взоре ненависти, пополам с невинностью! — восхитился тот, пружинисто спрыгивая на пол, и делая вокруг мальчика круг. — Какое восхитительное желание показать себя… и покарать виновных… Только чудом Ваня смог заставить себя не оборачиваться. На это ушла почти вся его выдержка — ведь за плечами был не просто бес, а сам Дьявол, обретший плоть. -… как много презрения и сжигающей боли, ярости! В этот миг в юной душе словно образовалась чёрная дыра — и Ваня ощутил себя вулканом, до краёв наполненным лавой. Он сейчас словно был и самим собой, и Александром одновременно — то подняло у него внутри свою змеиную голову, одну из тысячи, воспоминание о жизни в Англии с Дурслями, полное личного и психологического унижения. — Впусти меня,— сладостно пропел падшим ангелом-искусителем в одном лице Александр, чувствуя пролегший между ними связующий канал из тёмных эмоций, — и мы вместе покажем этому миру, кто его законный владелец… Внутренности мальчика буквально рвались на части — одна часть, лучшая, кричала и билась, что так нельзя, а другая злобно хохотала и лишь потирала руки, ожидая, и находясь в экстазе от предвкушения. Из носа хлынула тёмная кровь. Но тут Александр, что склонился над его лицом, пару раз изменился в лице, и его будто бы сверхъестественно оттолкнуло от ребёнка. Он вскрикнул, кажется даже разочаровано: — Нет! И перед Ваней на коленях снова был отец. *** Иван молча принёс с кухни лёд и, заставив сидящего на стуле сына задрать кровоточащий нос кверху, положил его на переносицу, останавливая кровотечение. — Прости меня, — тихо сказал он привычным голосом, — Александр пересёк черту в общении с тобой. Он очень силен в эти дни смуты. Прости меня, за это… я должен был догадаться, что он захочет завладеть твоим телом, коль моё сейчас не в форме. — Ничего. — Выдавил из себя Ваня. Тёмно-белая буря внутри улеглась, и на её место пришло полное осознание произошедшего. — Во всем виновата сегодняшняя ситуация… Он аккуратно снял растаявший лёд с носа, который перестал кровоточить, и сел, наконец-то обыкновенно. — Я не думал, что он попытается это сделать. Уговор был на «просто поговорить»… — виновато сказал Брагинский-старший. И зло добавил: — Больше это не повторится. Тень в глубине его фиолетовых глаз на краткое мгновение вспыхнула и погасла. *** Англия. Квартира Артура Керкленда. Великого Великобританию в данный момент выворачивало наизнанку в собственной ванной. Горло сушило и горело от спазмов, и он в очередной раз склонился над унитазом в приступе рвоты. Мельтешащие вокруг в хаосе феечки только мешали. Так плохо ему не было давно. Кажется все тело протестовало против него, и Артуру казалось, что ещё чуть-чуть — и он выблюет собственный желудок через рот. Обычно «такое» накрывало его, когда кто-то неожиданно нападал, намереваясь оттяпать территории, но чужих он в своих пределах не чувствовал. Да и в интернете, газетах и других средствах получения информации было тихо. Лондон принес ему воды, но едва метнув взгляд на стакан, он снова склонился над «белым другом». Наконец он смог совладать с собственным телом, а Лондон помог ему дойти до кресла около камина. — Лондон, — практически простонал Артур, в очередной раз, — проверь, тихо ли у нас. У меня такое ощущение, что мы о чем-то с тобой напрочь забыли… — Так, — начал загибать пальцы Лондон, — королева, армия, флот, войско и земли — проверено. Техногенных катастроф нет. Чужих — нет. В природе все ровно. Что забыли? Феечки пулями начали летать вокруг Керкленда. Он устало сощурил глаза, пытаясь понять танец разноцветных крыльев перед глазами. И тут его озарило: — Волшебный мир! Проверь, пожалуйста, волшебный мир! Лондон кинулся вон — выбивать дурь из Министра Магии. А Керкленд хмуро подумал, что второго пришествия Тёмного Лорда он на своей земле точно не переживёт… *** Столица вернулся через полчаса. Артур, который уже успел задремать в ожидании новостей, испуганно дёрнулся от резких звуков. И сел в кресле прямее. У Лондона были глаза по чайной ложке, лицо выражало испуг, а он сам тяжело переводил дух после быстрого бега. Керкленд встревожился: — Говори. — Поттер. Гарри Джеймс Поттер пропал! — отчаянно проговорил он, и начал размахивать руками, — сбежал прочь от опекунов на Сочельник и пропал! А они даже в полицию не сообщили! — Ты все проверил? — привстал с кресла Артур, понимая, что куда-то, противно, с треском, проваливается. Лондон закивал: — Лично был как и у Министра Магии, так и у Дурслей, надо сказать самые отвратительные люди из тех, которых нам с тобой приходилось встречать… — А Книгу Имён Хогвартса смотрели? — Да. Там его больше нет. Керкленд закрыл глаза — это конец. Легенда магического мира, выбранный им гарант безопасности и стабильности там пропал! Именно поэтому ему столь плохо — у весов равновесия нет столпа. Он попытался взять себя в руки и успокоиться. А заодно нырнул в себя, пытаясь найти Гарри. Нити жизни и жизненных сил миллионов людей на его территории были подобно гигантским паутинам. А он был главным пауком… в клубках сплетений мелькали тысячи лиц — он мудро ограничил себя только мужчинами, и сейчас напряженно искал нужного человека. В реальном мире рядом с ним хлопотал Лондон, ожидая отца. Свой город он уже успел прочесать так же, как и отец. — Он жив, — услышал он тихий голос папы Артура, — но он в состоянии отречения от своей земли… В гостиной запахло армагеддоном. *** Иван вышел подышать свежим морским воздухом и рядом с ним появился Франциск. Они некоторое время молча шли по косе, слушая шум бурлящей морской воды, что натыкалась на камни. Сын спал в доме. — Мне пора честь знать, Франциск, — первым нарушил тишину Россия. — Я домой хочу… пусть и знаю, как меня там встретят. Глубоко в душе Франции вспыхнула искра сострадания. — Не жалей меня, — покачал головой Иван, чувствуя внутри лишь бесконечную усталость. — Я того не стою… — Оставайся! Но Брагинский упрямо отрицательно покачал головой, сжав зубы. Бонфуа лишь вздохнул: — Ладно. Но можно тебя спросить? — Ты имеешь прямо узнать все… или почти все. Это я с сыном на твоей территории гость. — Это… просто неприятный вопрос. — Слушаю, — живо откликнулся Федерация с той же улыбкой, что была припасена у него для большей части персонификаций. — Почему… тогда… на Трибунале, ты сохранил жизнь Гилберту Байльшмидту? Русский сбился с размеренного шага и остановился. Его лицо вмиг заледенело. Улыбка на лице стала вымученной. — Это не моя тайна… Я мог с них потребовать любую виру, — начал говорить он ровным голосом. — Да, мог бы… Но я договорился в свое время с Гилом… Когда он решил поплавать в Ладожском озере в доспехах… — к концу речи Брагинский ясно хихикнул. — Ты выполнил договор, который заключил с ним… столько сотен лет назад??? — поразился Франция. — Да. Больше они не проронили ни слова. На следующий день Бонфуа проводил гостей на самолет.