Закрывайте двери.
10 июля 2023 г., 01:42
Девятое июля 2023 года.
— Останови, — сдавленным охрипшим голосом попросил Чонгук.
Бежевый кабриолет годов так девяностых, одиноко бегущий по веренице серпантина, шел удивительно быстро для узкой дорожки, виляющей из стороны в сторону. Более того, за бортом в считанных метрах была пропасть, разинувшая голодную бездонную пасть, что явно не прочь проглотить двух путников.
— Останови, блять, машину, — уже не столь безэмоционально повторил Чонгук, грубо одернув руку Тэхена, покоящуюся на рычаге переключения передач. Кабриолет шел слишком быстро и для Чонгука, посиневшего полутрупом от подступающего к горлу тошнотворного клубка.
Они обменялись молчаливыми взглядами. Чонгук- нетерпеливым и гневным. Тэхен- раздосадованным и пренебрежительным. Сворачивать было некуда, до ближайшего кармана бог весть сколько километров. Автомобиль остановился практически на самой дороге, и Чонгук, навалившийся на дверь, нашел в себе последние силы отойти на метр, прежде чем согнуться пополам и выблевать и без того скудный завтрак. Его продолжало выворачивать, хотя желудок уже был совершенно пуст. Изо рта вместе со слюной капала горькая желчь, пока сам он, согнувшись, придерживался рукой за замшелый ствол хилого самшита.
Тэхен, игнорируя вдруг показавшуюся омерзительной картину, тоже вышел из машины. Перешел дорогу по другую сторону от Чонгука, остановился в опасной близости к обрыву. Чиркнул подаренной Чимином коллекционной зажигалкой, закурил, наблюдая за тем, как непроглядно далеко облака насаживались на горные вершины. Чуть ниже них молочная дымка тумана укромно прятала хвойные леса. Казалось, что горная красота вокруг тоже вот-вот рухнет, как картонная декорация, держащаяся дольше всех прочих сцен из папье-маше.
Когда пустят титры?
8 июля 2023 года.
Подготовительная суета завершилась. Наконец после утомительной тяжелой дороги, требовавшей полной концентрации, можно было отдохнуть. Трое парней расположились на веранде арендованного на выходные дома в горах. Фотографии в интернете не обманули. Куда ни взгляни- от красоты захватывало дух. Небольшой деревянный домик расположился на берегу озера, холодные воды которого облизывали сваи индивидуального мостика. Позади могучие сосны поскрипывали толстенными стволами от разыгравшегося ветра, поднявшего на водной глади легкие волнушки. От воды повеяло холодком. Но не тем приятным, от которого в привычный летний день блаженно вздохнешь. А тем, от которого по рукам волосы дыбом. Тэхен любил холод именно таким- противным, зябким, стылым.
— Я принесу пледы, — сказал Чонгук, поднимаясь с уютного дивана и оставляя своего парня и его лучшего друга наедине. Они оставались вместе сквозь бег годов. Два нерушимых союза, неподвластных времени. Чонгук и Тэхен. Тэхен и Чимин. Как дважды два четыре. Константа.
Если бы Чонгук боялся привидений, то не отважился возвращаться в дом один. Призрачная красота темных комнат, выдержанных в лаконичном минимализме, граничила с неуютной пустотой. Будто люди приезжали сюда не отдыхать, а помирать. Помотав головой, Чонгук прошел в большую гостиную, совмещенную с кухней. Со спинок кресел он забрал три клетчатых пледа и перекинул их на плечо, оставляя руки свободными. Они ему понадобились, чтобы открыть духовку и проверить доходящий вишневый пирог. Он, очевидно, был готов, но стоило подождать еще несколько минут, чтобы края приобрели аппетитную золотистость.
Торопиться было некуда. Чонгук неспешно достал из сумки упаковку с праздничными свечами. Их насчитывалось ровно тридцать четыре- столько лет сегодня исполнилось Тэхену. Следовало сразу взять ножницы, чтобы открыть упаковку, но Чонгук предпочел помучиться руками. Ожидаемо, та не поддалась.
Взгляд ненароком упал на окно, упрямые пальцы, до этого дергающие за края пакетика, приостановились. Потягивая брют, Тэхен расслабленно обсуждал с Чимином вопрос существования в здешних местах горных коз. Чимин, посмеиваясь томно, уверял, что вместо козла к ним с большей вероятностью наведается медведь. Тэхен, делая вид, будто пугается его баек, в шутку отвешивал другу по плечу. Приятная картина, ничего особенного. Но за долю секунды былое спокойствие, сдерживаемое титановыми цепями, прорвало. Оскалившись, Чонгук со всей силой рванул руками, и свечи посыпались из упаковки, разбегаясь по полу и закатываясь под мебель. Это привело его в чувства. И то не сразу.
С полминуты он стоял истуканом, смотря в никуда прямо перед собой. Усердно вспоминал, как брать под контроль сбившееся дыхание, а вместе с ним и разбушевавшиеся чувства, закипевшие лавовыми пузырями под горящей кожей. Впервые гнев уперто отказывался возвращаться в загон, стоило лишь вырваться наружу. Пледы на плече хотелось разорвать в тонкие клочья, все стулья перевернуть, опрокинуть стол, отломать рога гребаным горным козлам, а пирог закинуть поглубже в озеро, на пир пираньям. К ним же- Чимина с его отвратительно-слащавой улыбкой, отвратительно-узкими глазками. К нему же- Тэхена с прекрасно-богемной улыбкой, с прекрасно-спокойными глазами.
Силуэт застывшего в пространстве и времени Чонгука привлек внимание парней и ненашутку обеспокоил их. Тэхен постучал по стеклу окна, и Чонгук наконец отмер, будто очнулся от наваждения. Он покачал головой, мол, все хорошо, не я только что в своих мыслях успел проклясть и сжечь весь мир, как чертов собор Парижской Богоматери. Парни вновь отвлеклись на природу, Чонгук опустился на четвереньки, собирая по полу свечи, успевшие облепиться пылью. Вскоре они украшали пирог, выложенный на большое вручную расписанное блюдо.
— С днем рождения тебя… — С возвращением Чонгука на веранду заслышалось его ежегодное поздравление банальной песенкой. — С днем рождения тебя. С днем рождения, мой лучший мужчина в мире, с днем рождения тебя.
Подойдя к столу, он поставил пирог перед именинником, и, собрав всю волю в кулак, постарался вложить в поцелуй в макушку как можно больше ласки. Вернее, хоть каплю. Под фальшивую улыбку Чимина Тэхен псевдорадостно сложил ладони у груди и задул свечи, в этом году уже и не вспомнив о традиции загадывать желание. Желание было лишь одно- самому поверить в шаткую фальш, держащуюся на последнем издыхании.
— А где праздничный торт? — Спросил Тэхен больше в шутку, чем с вредностью, привыкший разбавлять натянутость не всегда уместной иронией.
— Будешь вредничать, и без пирога останешься, — пригрозил Чонгук, кидая Чимину один плед, а другой надевая на плечи своего мужчины. — Мы сами сюда еле доехали. Представь, что осталось бы от торта.
— Звучит не слишком аппетитно, — согласился Чимин, взяв обязанность нарезать пирог на себя, а после разлить облепиховый чай по кружкам. — Думаю, на сегодня нам с алкоголем достаточно. Это раньше мы могли упиваться до утра, а теперь все. Чаечек, кофеечек.
— Не говори… — Грузно вздохнул Тэхен, углубляясь в воспоминания. — Хотя еще прошлый мой день рождения отмечали в баре, как все нормальные люди. А в этом году Чонгук уже пропел не «самый лучший парень в мире»…
Сумерки спускались на озеро густой серостью. Потемневший туман застелил противоположный берег. Ночь вступала в свои владения, уверенно заявляя о том, кто здесь хозяйка. Чимин, не стерпевший холода, оставил пару наедине, а сам удалился в дом, чтобы занять одну из спален и отойти ко сну. После его ухода стремительно стало холоднее. Чонгук кутался в плед, обнимая самого себя, чтобы спастись от жирных мурашек по всему телу и нерешающихся вырваться наружу из фазы зародыша отвратных мыслей. По нему невооруженным глазом было видно: в голове творится сплошная каша, самому ему не понятная. Неконцентриующийся взгляд то и дело бегал, не находя, за что можно зацепиться. Руки беспокойно сминали края пледа. Брови напряглись до глубокой морщины между. Тэхен напротив- сидел расслабленный, словно преисполнившийся буддист, нашедший дзен в воссоединении с лоном дикой природы. Все как в каноне. Он откинулся на спинку дивана, не нуждаясь в пледе. Выражение его лица не выражало ни единой эмоции, каждый мускул был расслаблен. Того и гляди- растворится, исчезнет, сольется с туманом.
Не говоря ни слова, Чонгук покинул его, прежде проведя ладонью по плечу. Без былой ласки, лишь с целью избежать слов. Тэхен и глазом не моргнул, остался в той же расслабленной позе. Где-то за склонами завыл колыбельные волк. Проснувшиеся утки глухо захлопали крыльями, срываясь с места.
Чонгук не включал свет. Он неплохо координировался в темноте. Казалось, что и без того неуютная спальная комната при такой же неуютной темноте обретет целостность- минус на минус дает плюс. Он снял свитер, весь день душивший высоким воротником- некогда привезенный Тэхеном из Италии. Оставшись в одних штанах, рухнул в постель, встретившую холодом белых простыней. Лес за панорамными окнами сокрушался зловещей таинственностью, ветви сосен размахивали пушистыми лапами, будто стараясь завлечь в самую чащу, к чертям, таящимся во мгле. Чонгуку сполна хватало и своей мглы, и своих чертей- тех, что отплясывали в пульсирующих набатом висках, не давая и глаза сомкнуть, сколько ни ворочайся.
Когда Тэхен проскользнул в спальню вместе с куском лунного света, проследовавшего из коридора сквозь дверной проем, все постельное белье было безобразно смято. Неспавший Чонгук приподнялся на локте, обернувшись через плечо.
— Ты ушел давно. Почему еще не спишь? — Полушепотом спросил Тэхен, забираясь в изрядно нагретую Чонгуком постель. Тот перевернулся с бока на затекшую спину, нехотя принимая Тэхена в объятия крепких, но не дарящих чувство надежности рук.
— Не засыпается без тебя, — приврал он, разглядывая до тошноты знакомое лицо, оказавшееся так близко, что дыхание ощутилось кожей. Ему захотелось отпрянуть к краю кровати, но Тэхен, будто перехватив эти мысли, не позволил, оборвав все шансы сбежать поцелуем. Чонгук ответил смиренно, пресно, еле шевеля губами в ответ. Позволяя себя целовать, нежели целуя. Подумалось, что Тэхен прикончил остатки алкоголя, когда остался один, но на его языке не чувствовалось привкуса градуса. А значит, его напор- не больше, чем отчаяние. С таким же отчаянием, с каким его губы спустились кусающими поцелуями к шее Чонгука, играли реквием по уходящей жизни музыканты на палубе тонущего Титаника.
— Я соскучился по тебе, Чонгук, — прошептал Тэхен, проводя ладонями вдоль крепкой груди своего Чона, ловко оседлал его бедра, припечатывая своим весом к постели. В ответ не чувствовалось сопротивления, но и ответного желания- ноль. Они давно не спали так, как того хотелось бы обоим. В представлениях бывало одно, на деле- тусклое другое, заканчивающееся все быстрее и быстрее с каждым разом. А каждый раз, в свою очередь, все реже и реже.
Тэхен выглядел нелепо, соблазнял слишком по-юношески для тридцатичетырехлетнего мужчины, находящегося в отношениях с одним человеком уже больше пятнадцати лет. Зачем-то извивался, как кобра из сказок под флейту укротителя. Наверное, хотел походить на похотливого демона ночного паралича, нежели на самого себя, обыкновенно нежного и блаженного. Его руки обхватили ремень Чонгука, расправились с ним нарочито громко. Его глаза горели отчаянным желанием ощутить к себе хоть крупицу желания. Но стоило его ладони юркнуть в расстегнутую ширинку Чонгука, как маска голодной похоти спала, обнажая нутро ненужного щенка, которого держат рядом из одной только привычки. И выбросить жалко- прижился, и держать у себя раздражает. Искать другого щенка накладно- вновь дрессировать, приучать к порядку, подбирать корм. А этот, пусть и не любим, но стерпится.
Чонгук под ним завозился на лопатках, неловко поджал губы, надеясь, что невставшего члена Тэхену хватит, чтобы понять, что затея пробудить давно иссохшие чувства наигранной сценкой из порно- провал. Но Тэхен не слезал, а уселся лишь крепче, мучительно смотря на Чонгука сверху-вниз, всем своим видом давая знать, что ждет хоть единого слова. Желательно обманчиво доброго. Чтобы вновь удовлетвориться обоюдным враньем и успокоиться на жалкую минуту, представить: все как раньше, когда для звериной страсти достаточно было лишь посмотреть в глаза, а не ухищряться, лишь бы через раз встало.
Молчание Чонгука говорило громче всяких слов, но было для Тэхена неразборчивым криком, оглушающим и сбивающим с толку. Чонгук никогда не говорил. Всегда смотрел вот так упрямо, передавал неведомые проклятия глазами, быть может, кричал, что ненавидит. Бывало, попросту отворачивался, закрываясь от всех переживаний Тэхена широкой спиной. Бывало, парадоксально сбегал, не оставляя за собой ни единого следа, ни единого сообщения, ни единого слова. А потом вновь заявлялся на пороге, ссылаясь на ретроградные меркурии, сезонные обострения, черта, что попутал. После возвращения, как правило, ненавидел Тэхена все сильнее за то, что у самого же не хватало сил уйти окончательно. Легче было обвинить порядком уставшего от беготни туда-сюда Тэхена в том, что тот сажал на короткий поводок и никак не отпускал.
Тэхен не был идиотом, чтобы понять, что молчанием Чонгук мстил, наказывал. Но Тэхен был идиотом, чтобы не понять, когда провинился.
— Ты ошибся спальней, — процедил Чонгук на грани слышимости так сухо, насколько только бывает в разгар полудня в сахаре.
— Прости, что? — Непонятливо сощурился Тэхен, ошарашенный не только сутью ответа, но и самим его фактом.
— Иди к тому, чья фотография у тебя в кошельке, — шипя от яда, рвущегося из всех существующих в теле желез, ответил Чон, впервые наведя палец на курок за многие годы трусливого, слабого молчания.
Скованный шоком, Тэхен уставился на парня под собой во все глаза, за доли секунд соединив элементарный пазл, не складывавшийся на протяжении стольких лет. Они поменялись местами- обычно взывающий Тэхен проглотил язык, обычно молчащий Чонгук едва сдерживал рот закрытым.
— Так вот, почему ты и себе, и мне столько времени жить не давал? — С горечью усмехнулся Тэхен, покачивая головой из стороны в сторону, пока осознание придавливало его голову многотонным прессом, раздавливая последние дохлые надежды на возрождение в смятку. Пробурив тяжелеющим взглядом дыру в животе Чонгука, он поднял глаза и неожиданно для обоих улыбнулся. — Нет бы давно обматерить меня, послать, отпиздить на худой конец. Ты, собака, молчал, ходил то от меня, то ко мне, а сейчас решил припомнить то, что было на первом курсе? То, что можно было реши…
Вся мощь тела Чонгука обратилась против Тэхена. Не жалея сердца, Чонгук швырнул того с себя на пол. Рухнув с кровати несгруппировавшейся тушей, Тэхен проехал по полу, пока не врезался позвоночником в угол комода. Боль раскинулась по его телу взрывающимися фейерверками и оцепила временным параличом. Кое-как он приподнялся на локтях, подняв притушенный взгляд кверху, и тут же встретился лицом с ударом ноги, пришедшимся по челюсти. Этого хватило, чтобы выбить струю крови из носа, но не хватило, чтобы сбить ликующую долгожданным пониманием улыбку с лица.
Не считая хрипов Тэхена, силящегося приподняться, в комнате повисла тишина.
— Вот и поговорили наконец, — усмехнулся побитый Тэхен, приняв сидячее положение и отползая задом к стенке, чтобы найти хоть какую опору. Чонгук стоял посреди комнаты, растеряв всю решимость за пару ударов- в них оказались вложены все слова, столько лет мариновавшиеся в утробе давней умолченной обиды, разросшейся до несопоставимых размеров. Странное, незнакомое прежде опустошение навалило на него внезапным бессилием: руки, как у тряпичной куклы, повисли по швам. Он осел на край кровати тихо, как пыль, и облокотился на колени, уткнувшись красным лицом в ладони.
— Я, может быть, и был той еще падлой, пока по-настоящему не полюбил тебя, а ты так и остался чертовым трусом и слабаком. Даже для самого себя, — спокойные слова усмирившегося Тэхена, не лишенные уверенности, зазвучали для Чонгука теперь уж пожизненным приговором. — Столько раз хотел сказать и ни разу рот не открыл. Столько раз уходил и ни разу не закрыл за собой дверь.
