Антиномия

- Сделать так, чтобы Междумирье никогда не существовало,- неуверенно, не достаточно твердо прозвучало средь открытого, темного пространства, которое стало свидетелем этих слов. Да будет так.

***

Счастье отнятое у многих, а многим лишь светит его встретить. Впервые или вновь - каждая история начала свой ход с нуля. Но не здесь, не сейчас и не так. История сменит свой шаг, обернется в узел, но два сердца будут светить. Не редким, затухающим пламенем, разобщенно раскиданных в Эрессии и Поэне, сражающихся за собственную жизнь. А пожаром, готовым сжечь все на своем пути. Они найдутся в пустоте, найдутся средь миров и снова их дыхание встанет в синхрон, чтобы опалять губы друг друга.

***

Пальцы Седрика пробивало судорогой, когда он, зажимая рот одной рукой, чиркал на бумаге свои последние слова. Последние слова о любви. Слова, которые не нашли в нем сил, чтобы быть озвученными. Слова о неразделенной любви. В одну из небольших правд жизни, в которую он искренне верил. Болезнь - это страшно. Но когда ты сам на смертном одре, когда ты понимаешь, что уже ничего не спасет - страх уходит. Приходит внутреннее смирение, какой то покой. Но лишь за самого себя. Но никак не за людей, крики которых оглушают через червефон. Очередная порция крови клубком продвигается по горлу в ротовую полость. Держать в себе уже не удается - отхаркивание в руку. Лепестки астры сломаны - были слишком хрупки, чтобы выйти из его легких цельными. Изначально белый цвет никогда не светился у его ладони, всегда запятнанный тошнотворно розовыми разводами. В последние разы покрыты и уплотнениями сгустками. Седрик был уверен, что это кусочки его легких. Рвота подступает закономерно, уже не в первый раз. Рядом поставленное ведро, когда ученый еще был в состоянии хотя бы двигаться, хотя бы ползти. Сейчас даже нагнуться над ним сложно, чтобы снова опустошить свой и так пустой желудок. Просто желчь, смешанная с кровью и цветами. Отвратительное месиво в железном ведре, тошно смотреть. Его друзья не придут, они не успеют. Но эгоистично признаться - ученый ждал одного конкретного. Седрик прекрасно понимает, что не протянет до прихода Франа. Не протянет до прихода того, кому и предназначались слова о любви, которые Седрик выводил чернилами на бумаге. Конец письма на мятом пергаменте уже давно поплыл, но попытки сделать текст как можно более читаемым не уходят. Единственная цель сейчас - сохранить бумагу чистой. Фран не должен видеть на ней крови, цветов и рвоты. Не должен по лишнему поводу потом переживать, не должен брезгливо ее осматривать. Хватит брезгливости и от чувств, которые пропитают ее. Всем тяжело. Ему тяжело. Но Франу особенно. Как гаранту, как защитнику, который боретесь не на жизнь, а на смерть там, где нет места Седрику. В Поэне дела на данный момент очень плохи. Эбардо нещадно пробивает стены со всех сторон, его приспешники устроили блокаду, наступление, которое поэновцы не смогут сдержать. Седрик через червефон об этом узнаёт. И ничего не может предпринять, беспомощно полулёжа на полу, не в состоянии даже сказать слово. Но его и не услышат - в какой то связь по червефону стала односторонней: он слышит, а его нет. Он долго звал, слишком долго звал. А сейчас уже не может. Умрёт в одиночестве. Как жил, так и умер. Одна багровая капля окрашивает лист, на котором Седрик прощался, признаваясь во всем самом светлом, что грел в своей душе. Фран имел право знать. О Ханахаки ни слово - Фран не должен был себя винить. Ханахаки прерогатива Эрессии, выкосившая их народ, большую часть. Если любовь невзаимна - в Эрессии уже готовили гроб. Будь все иначе, кровь не впиталась бы сейчас в его записку. Крови бы не было с самого начала, как и не было бы колющей грудь боли, чертовых лепестков. Не было бы и горьких слёз, неприятно обжигающих щёки. Зажимающая рот рука не помогает; кровь маленькими струями начинает течь насквозь, проливаясь на записку. Седрик к тому моменту уже закончил писать. Но не успел отвернуться; на краю записки теперь красовались кровавые пятна. Сначала одна капля, а теперь огромное пятно. Оторвать край не сможет; одна рука вся в крови и другая частично тоже. Переписать записку тоже не сможет. Другой бумаги рядом не было. Седрик отодвигает записку как можно дальше от себя: он не в силах сделать больше ничего. Ему никто и помочь не сможет. Он один. Как был и до встречи с мироходцами. Одна лишь мысль: «так даже лучше». Никого не потревожит, не заставит волноваться. Плакать над трупом не тоже самое, как и видеть, как из тела уходит жизнь. Седрик слушает, что происходит в Поэне, жалея, что не может ничего сделать. Только беспомощно глотать слёзы и приоткрывать беспомощно губы, давая крови стечь по подбородку. Полное одиночество. Умирая, желая откупиться только своей смертью в этой борьбе, частью которой он хотел быть, но так и не смог. И молясь, чтобы его друзья и Фран уцелели. И чтобы любимый когда-нибудь прочёл его последние слова. Последние слова о любви. Неразделённой любви глубоко одиночного и доброго человека. Лишь человека, которому не повезло родится в мире, где существуют цветы в легких.

***

Сдерик, бывало, просыпался посреди ночи в смятении, поняв, что ему в очередной раз приснился один и тот же сон: он видел красный туман, брызги крови и свою ладонь ею омытую, держащую перо. Секунда и перо выпадает из пальцев, а тело будто бы ведет: оно заваливается на бок, а веки закрываются. Удар. И абд вскакивает на своей постели. Множество раз, все чаще он видел эту картину, стоило только придти после тяжелого рабочего дня и завалиться на маленькую кроватку в отдельной для него комнате. Спасибо леди Окетре. И каждый раз сон будто бы обрастая новыми красками, время будто бы растягивалось, а деталей все больше и больше, но понять, почему и где он - он, к сожалению, не мог. В одно пробуждение на языке осталась фраза «люблю тебя». Слащавая, простонародная фраза, которая вызывала в груди смесь из сожаления, горя и тепла. Благо этот сон приходил относительно редко; Сдерика гораздо больше преследовали смутные видения, которые порой вспыхивали в его памяти и также быстро исчезали, каждый раз заставая мужчину врасплох. И ему каждый раз не удавалось удержать эти видения в голове, чтобы в них разобраться. Они всегда были несвязны. Вопросы же появлялись каждый раз. Кто те люди, что изредка, время от времени, всплывают в его памяти? Лица, куртки с меховым воротом, мечи, пчелы, вспышки и взрывы. Будто бы родные, но слишком далекие. В одном из своих видений он видит несколько человек. Ранее незнакомых, он никогда их не видел. Но откуда-то они являются ему в память. И королевство Проппии. Изредка в его голове возникает образ заброшенного, безлюдного, одинокого королевства. Такого же одинокого, как и сам иной Сдерик, коим он чувствует себя каждый раз, когда в его голове всплывают эти... Он хочет сказать, что видения, но не может. Это было бы ложью. Воспоминания? Сколько Сдерик себя помнил, эти неизвестные воспоминания были и есть у него всегда. Всплывают лишь изредка и неожиданно, и точно также неожиданно и быстро исчезают, не давая ничего успеть понять. Вместо следа оставляют за собой лишь вопросы, на которых Сдерик не знал ответа. И никогда не узнает, ибо ни к кому не подойдешь с вопросом «а у вас также?». Засмеют, обматерят, повесят клеймо. Его засмеяли просто за восхищение своей леди, он усвоил урок. Хоть Сдерику и было интересно, что означают всплывающие в его памяти смутные воспоминания, дальше он не копал; уже очень давно привык к ним, и ещё не знал, как действовать. Со временем перестал старательно складывать обрывки воедино, чтобы разобраться в них. Но попыток было много; пазл в голове не собирался, сдвигов никаких не было, кусочки не подходили друг к другу, поэтому и дальше рассуждать об этом не имело смысла. До поры до времени. Пока однажды кое-что не изменилось. Тот день, казалось бы, самый обычный. Поменял слишком многое, будто бы отнял у него нечто важное и отдал такой подарок, ценность которого Сдерик даже сразу и не признал. Ценность была слишком огромная. А потом случился Prunus. Резануло внутри так больно, что ноги не держали. Понимание того, что он тут уже был. Со своей личной путеводной звездой. Белые волосы, острые уши и несносный характер.

***

Этот человек, хотя Сдерик не был в этом уверен, приснился двумя ночами позже: как на зеленую траву капает кровь, опора под руку в виде дерева. И лишь сломанная лилия выходит из его легких и падает вся окровавленная в уже образовавшуюся на земле бордовую лужу. -Седрик, ты где?,- громко зовут его. Но ведь его зовут Сдерик. Ощущение тревоги накрывает с головой. Нельзя, чтобы он увидел его таким. Почему нельзя? Седрик Сдерик не знал: это было просто доказанным фактом, который не терпел возражений. Платок вытаскивает из кармана слишком быстро, быстро пригодится по рукам и рту: благо одежда была чистая, а после кусок уже грязной ткани снова прячется обратно.

***

Когда Сдерик очнулся ото сна посреди ночи в смятении, то неожиданно, без предупреждения, из глубин подсознания всплыло незнакомое имя: Фран. Сан-Фран.

***

- Фран, я уже иду,- быстрый шагом покидает место, где успел наследить. Надеется вернутся уже позже, спрятать следы и быть полностью уверенным, что никто не узнает.

***

Сдерику стало страшно, когда он увидел эти белоснежные волосы в один из дней, случайно зайдя в комнату к Окетре. -Сдерик, что ты тут делаешь? Впрочем, не важно,- Окетра быстро встает и рукой указывает на «человека», что сидел рядом,- познакомься, это Сан-Фран. Сан-Фран, это мой абд - Сдерик. Встреча взглядами. Осознание. Резкая головная боль. И вкус крови на языке.