Искусство мучить

Все началось с революции. С внезапно покрасневших под цвет нового знамени России глаз Миши, с обстриженных волос и с сашиной слепоты. XX век наступал на них со страшной силой, буквально вдавливая в землю, он растягивал их за конечности, заливал в глаза свинец и олово, разрезал кожу на мелкие борозды. Все началось тогда, в таком далеком и поистине чужом 1917 году — первые ссоры буквально схватили их за плечи и беспощадно начали трясти, как тряпичных кукол. И за какие-то два года от ласковых слов и нежных фраз в еще не обставленной питерской квартире не осталось и следа — их заменили крики до самой ночи, звуки бьющихся об пол предметов и хлопки хилыми дверьми. Они ругались почти каждый раз, когда Михаил приезжал в Санкт-Петербург. Они говорили о России, о будущем, спорили о коммунизме и друг о друге. Мишу вдруг резко начало не устраивать в Саше абсолютно все: то, как он одевается, как слишком по-королевски ходит, как завязывает бабочку, как нервно стучит пальцами по столешнице. И через несколько лет он даже дошел до его фамилии. Романов вмиг стал Невским, и ненависть его в тот момент буквально не знала предела. Они не разговаривали и не виделись больше месяца — каждый коротал тяжелые будни по-своему, заперевшись в своих квартирах. Саша учился жить заново, по новым правилам и с новыми ограничениями, Миша же старательно выстраивал светлое коммунистическое будущее. А потом они снова сходились. В какой-то момент Москва просто срывался из столицы, летел, окрыленный, в такой чужой Ленинград, по пути покупал самый изящный букет цветов, который только можно было найти в этом холодном городе, и вбегал в до жути знакомую квартиру. Он долго мялся на пороге, красноречиво подбирал слова, рассыпаясь в извинениях, медленно и муторно вымаливал прощения и чуть ли не ползал на коленях перед таким стальным Александром. А у того слезы собирались в уголках глаз, стоило ему взглянуть на эту картину, да горло начинало неприятно скребсти, словно он наглотался разбитого стекла. Ему не хотелось видеть своего Мишу таким. Саша впускал его в полумрак квартиры и крепко-крепко обнимал, зарывшись носом в пропахший морозом воротник. Он уверял себя, что это временно. А потом он начал уверять себя, что это точно в последний раз. В последний раз Саша терпит все его едкие слова в свой адрес, все эти оскорбления в его мнимой преданности монархии. В последний раз свыкается с грубым отношением и высокомерными речами. В последний раз он открывает дверь запыхавшемуся Михаилу. В последний раз ставит букет в купленную в подарок после очередной ссоры вазу — и Саше кажется, что он скоро утонет в этом бесконечном потоке белых роз, буквально волной смывавших его из своей квартиры. В последний раз позволяет утянуть себя в горячий поцелуй и властно повалить на кровать. Саше кажется, что это никогда не закончится. Саша оказывается прав. Прошло почти восемьдесят лет с начала этого кошмара — и вот где они сейчас. Сидят, раскаленные донельзя, напротив друг друга. Любое слово — катализатор горения. Сказать что-то сейчас — все равно, что бросить спичку на сухостой. А потом стоять и смотреть, как горит все то, что столько веков строилось. Вот только этот пожар вспыхивал столько раз, что от этих хрупких связей ничего давно не осталось бы. Только эти хрупкие связи сделаны из титана. И никакой пожар их не возьмет. — Давай попробуем заново. — Вот и спичка. — Да пошел ты к черту. — А вот и пожар. Саша нервно поднимается с места, хватая со стола пачку. Длинными пальцами нервно вытягивает стройную сигарету и быстро подходит к открытой форточке. Он долго мучается с колесиком зажигалки, прежде чем огонёк охватывает кончик сверстка, и дым течет тонкой струйкой вверх. Да, Александр курит прямо в квартире. Потому что эта облезлая хата, пережившая холод и голод блокадных времен, уже ни на что негодна. Да и жизнь его, если честно, уже ни на что негодна. — Саша, — с нажимом говорит Москва, сжав пальцами столешницу, — Мне правда жаль, что я натворил столько говна. Я здесь, я хочу все исправить. Я могу все исправить. Понимаешь, я… — Все это чушь, Московский. Ебаный бред, я тебе отвечаю, — он нервно усмехается, коротко затянувшись, — Нихуя тебе не жаль. Ты не помнишь просто ничего. И, ой, как же это, блять, удобно. Ведь если ты ничего не помнишь, значит, все не так плохо, да? А хер там плавал, я помню все. — Шура, — какое же это обращение неродное. Пленкой оседает на языке, инородно скатывается с губ, словно плевок на асфальт, — Я не могу исправить прошлое. Но я признаю — был мудаком, пусть и не помню этого. Не ты один мне это говоришь, — он с плохо скрываемой болью в голубых глазах впивается в исхудавшую фигуру напротив. Вокруг его Саши образовалось слезящее глаза облако сигаретного дыма, — Я хочу, чтобы мы сейчас были счастливы, — Миша выжидает с полминуты, — Я люблю тебя. Саша давится дымом. Нет, Саша чувствует, как задыхается. — Не любовь это, Московский, — он делает последнюю рваную тяжку, и окурок скукоживается на октябрьском холоде в импровизированной пепельнице, — Какое-то сраное искусство мучать. Он закрывает несчастную форточку, перекрывая последний поток свежего воздуха в затхлую и прокуренную квартиру. Теперь в воцарившейся тишине прекрасно слышно, как тикают наручные часы у Москвы, как плещется вода в батареях, как мяучит соседский кот. Саша упирается руками о столешницу, нервно ковыряя ногтем пленочное покрытие. Он кусает нижнюю губу, и Миша точно уверен, что у того на глазах выступила предательская влага. — Все всегда будет как сейчас. Мы не можем нормально. Не умеем. Ты терзаешь меня, как хочешь. Чуть не разрушил в революцию, а потом и вовсе забил хуй, забрав звание столицы себе. Каждый раз упрекал меня в связи с госизменниками, наведывался с проверками, выкинул все мои любимые книги — мне в блокаду даже жечь нечего было! — Саша фыркает, опрокинув голову назад. А соленые ручейки уже дорожками бегут вниз по щекам, — А теперь ты заявляешься, как нехуй делать. Саша, давай попробуем заново! Саша, я снова прежний. Да ебал я все это, — его голос предательски дрожит, сдаваясь под натиском подступающей истерики, — Откуда мне, блять, знать, что все не будет так, как раньше? Что ты снова не станешь тем ужасным монстром, что терзал меня все сто лет? Мне так страшно, что снова придется пережить то, что я пережил, — он уже открыто всхлипывает и, не выдерживая всего наплыва эмоций, закрывает лицо дрожащими руками. Его буквально сгибает пополам, — Я боюсь тебя, Миша. И Миша в ответ молчит, потупив взгляд в пожелтевший пол перед собой. Он не знает, он совершенно ничего не знает. И как вернуть себе доверие и Сашу целиком и полностью он тоже не знает. Все, что ему остаётся — это медленно подняться с неудобного стула, подойти и аккуратно забрать чужие ладони от лица. Михаил припадает к рукам губами, обводя каждую костяшку, каждый порез и шрам. А потом медленно тянется к чужому лицу, но Саша отклоняется в сторону, словно избегая чужих прикосновений. Они замирают оба, будто чего-то ждут. И Миша сердцем чувствует, что это конец. Что последние капли нежности, последние капли прежнего Александра струйкой утекают сквозь пальцы. Он уже хочет отстраниться, схватить дипломат со стола и пулей вылететь из давящей квартиры, как Шура аккуратно тычется лбом куда-то ему в плечо. Саша в почти отчаянном жесте сжимает чужую рубашку и тихо хнычет, позволяя широкой ладони аккуратно опустится ему на затылок, ближе прижимая к себе. — Я тоже люблю тебя. — Сдавленно шепчет он, падая в чужие объятия. Саша клянется, что это точно в последний раз.