Стирая боль

— Не могу взять тебя к себе, прости, — говорит Лютик, и ему почти правда жаль, что на сегодняшнюю ночь его роль — сиделка Цири. Радовид заглядывает в глаза музыканта, и становится почти совестно за эту ложь. Хотя, сколько раз он уже отказывал людям в этом, пора бы уже привыкнуть. Конечно, они могли бы переспать, могли бы и вправду поцеловаться, но… Да к черту. Лютик целует его первым и сжимает дорогую ткань королевского наряда в трясущихся пальцах от неожиданности — давно никто из них так не делал. — Так возьми меня здесь, — чисто смотрит в помутневшие от боли глаза барда Радовид и уже спускается настойчивой рукой. Скользит по легкой рубашке, залазит всей пятерней под штаны и быстро нащупывает член, но от этого прикосновения хочется только поморщиться, оно не доставляет никакого удовольствия. — Прости, — выпаливает бард, и это извинение, конечно же, предназначалось не Радовиду. И, конечно же, Лютик никогда не признается себе, кому это стоило сказать на самом деле. Она нарастает, окольцовывает сначала низ живота в отместку за предательство, а потом перескакивает в затылок, начиная методично и невыносимо пульсировать. Она растекается медленно и отравляюще по всему телу, не оставляя ни одного миллиметра. Она мстительнее любой ведьмы, но и преданнее кого угодно. Эту боль нельзя забыть, и ее пора уже назвать настоящей судьбой глупого барда. Потому что ничто не занимало столько места среди прочих мыслей в голове Лютика, как боль. Лютик останавливается у дерева, не в силах больше бежать. Опирается о жесткую кору и дышит глубоко-глубоко, громко-громко. Настолько громко, что только собственное сердебиение и слышно. Но вот дыхание сбивается, и Лютик в немом стоне роняет себя на холодную твердую землю, до ужаса больно больно ударяясь коленями о корни. Все тело пронзает очередная волна боли, заставляя скрючиться в клубок, и Лютик обнимает себя руками, но получается только хуже — пальцы впиваются в ребра, почти раздирают ткань рубашки. Неужели Геральт?.. Между сопливыми жалобными всхлипами бард улавливает горький вкус затаившейся обиды. Черт возьми, да даже во время любовных похождений он никому не позволял себя целовать! Боль разгуливает вольными раскатами вдоль позвонков, спускаясь и поднимаясь до самого кончика носа, отдается до самых пальцев на ногах. Боль — его самый большой страх, и теперь она не собиралась отступать. Мысль, что происходящее — вполне ожидаемо и в некоторой степени даже закономерно и справедливо, Лютик выгоняет с громким хлопком из своей головы. Но Радовид никогда не смог бы занять места ведьмака в его душе, а вот Йеннифер… Ведьма с ярко-фиолетовыми зрачками с легкостью займет эту пустоту. И Лютику это прекрасно известно. Так что, если сейчас, целуясь с ней, Геральт просто делает то, что давно хотел? То, что ему бы действительно хотелось, а не обременять себя глупостями для смертных вроде судьбы и истинного. Что, если происходящее — не месть, не предательство, но просто… Впрочем, как еще поступать с людьми, изменяющим своей судьбе? Чужая сильная рука переворачивает его на живот, и Лютик уже искренне надеется, что сейчас живот вспорят грубым лезвием охотничьего ножа. Или что рука задержится на шее, смело обхватит над кадыком и не разожмется, пока всхлипы снизу не прекратятся. Сейчас судьба точно должна даровать ему самый большой подарок — быстрое избавление от пронизывающей до костей боли. Но чужая сильная рука подхватывает его под плечо и тянет наверх. С силой упирает спиной в ствол дерева и запрокидывает голову. Утирает сопли, смешавшиеся со слезами, рукавом, и вот этот запах ткани Лютик уже никогда ни с чем не спутает. — Не трогай меня, уйди! — со злой обидой отталкивает от своего лица ладонь бард и порывается встать, но его останавливают. Лютик замирает и, хотя боль еще оставалась призрачными отголосками, поднимает сосредоточенный, почти не выдающий бурю эмоций внутри, взгляд на Геральта. Да, он поступил именно так. Но после стольких подлых поступков со стороны ведьмака… После всех несправедливых действий с его стороны, в конце концов, как оставалось повести себя отчаявшемуся барду? Когда до губ не дотрагивался никто за последние месяца, когда руки на теле ощущались лишь секундным помешательством и не приносили никакого облегчения… — Хватит причинять мне боль, я… Я запутался, я не могу больше- Геральт обхватывает его лицо, и наконец, поцелуй не приносит раздирающей боли, и после него не нужно переводить дух; наконец, никому не больно. Мягкий язык проходится вязкой слюной по губам размеренно и медленно, когда Лютик поднимается с ледяной земли. Его буквально припечатывают к дереву, напрямую напоминая, что перед ним — ведьмак, который церемониться точно не станет, даже если боль от поцелуя до сих пор пульсирует где-то внутри черепа. — Геральт, я- — Замолчи. Не терпящая отпора хватка окольцовала руки барда и в секунду подняла их над его головой. В ствол дерева, прямо между запястьями Лютика, влетает короткий нож острием лезвия вниз. Рукава рубашки становятся оковами: нож вогнали с силой и на всю длину, не оставив ни малейшей надежды на возможность опустить руки. — Геральт! — в знак протеста повышает голос Лютик, но его безапеляционно затыкают грубой ладонью. Подрагивающий кадык под самым подбородком обдает горячим воздухом. В миг хочется извернуться, но когда кожу цепляют зубами, — несильно, но убедительно — бард лишь с покорным блаженством прикрывает глаза. Геральт уже не держит его за запястья — во всю размашисто шарит под рубашкой: цепляет чувствительные соски, как бы нечаянно проходясь по ним ногтями, спускается по ребрам и играюче, совсем в несвойственной ему манере, только оглаживает линию лобка у кромки штанов. Неожиданно Лютику даже не хочется остановить происходящее. Он не в крохотной каморке таверны с пышногрудой женщиной, не в гостях у давней подруги, которая встретила его без одежды, не был соблазнен молодым мальчишкой после выступления. Все это по-настоящему желанно. Хочется прильнуть к горячему телу напротив только сильнее, хочется ощутить его напористые руки ниже, хочется услышать давно забытый гортанный, почти что животный, рык, когда Геральт бы… Затерявшись в собственных воспоминаниях, Лютик почти упускает момент, когда его штаны оказываются на уровне стоп, а на тугих штанах ведьмака проявляется очертание вставшего и налившегося сполна кровью члена. Но в реальность его быстро возвращает момент, когда по члену размазывают холодную слюну, и от этого хочется зашипеть. Геральт не мягкий, но с нескрываемой нежностью целует Лютика. В этой темноте глаза ведьмака разве что не сверкают ярким желтым, когда он смотрит на барда снизу-вверх так по-своему загадочно и открыто одновременно. Смазанные поглаживания на самой головке, грубое обхватывание за холку, чтобы увидеть глаза, смотрящие исподлобья и так молящие о большем, и никаких действительно важных мыслей в голове барда не остается совсем. Геральт подхватывает его за бедра, почти без подготовки насаживая на собственный член, и рыкает, стоит Лютику хоть немного сжаться. Лунный свет едва ли позволяет рассмотреть покрасневшее лицо барда, но эти красные, искусанные губы можно было бы узнать даже в полном мраке. Жесткая кора ствола царапает спину с каждым порывистым толчком, и на утро Лютик обязательно заставит Геральта обработать раны. Но пока у них в распоряжении целая ночь, и это куда важнее. Лютик тщетно пытается обхватить ствол дерева ладонями, цепляется ногтями о сухую кору, глухо царапает ее; Отчасти и потому, что толчки становятся урывистее и быстрее, и все чаще задевают ту самую область. От которой хочется взвыть, от которой хочется обхватить торс ведьмака и обмякнуть в его руках, от которой все внутри сжимается, не желая упускать эту приятную волну, прокатывающуюся по всему телу. Геральт возвращается к изнывшемуся и наверняка требовательно ноющему члену барда: на нем предэякулят редко блестит в свете луны тягучей каплей. Как глубокий бас музыкального инструмента, протяжная фраза, сказанная баритоном, как раздирающее на куски и собирающее по хрупким частям желание. Желание обладать. Желание быть обладаемым. Быть обглодаемым, потому что бесспорно, этой ночью ведьмак вылижет сантиметр его тела. Ему прикрывают рот, пытаясь заглушить откровенно громкие, порой срывающиеся в глухие и хриплые, стоны. Геральт водит по члену быстро, почти до боли оттягивает кожу с головки, но тут же снова накрывает ее всей ладонью, рельефно проезжаясь по уздечке костяшками пальцев. Никому. Никому Лютик не позволял так себя трогать, никому не разрешал касаться тех же мест, которые обострились теперь лишь для истинного. Казалось, что время замедлилось или вовсе остановилось — ничего вокруг не происходило, как затихнув для двоих. Вся дневная морока, все правила приличия, все паттерны поведения и привычные нормы, абсолютно все стерлось под натиском влажных поцелуев и горячих, обдающих жаром, как от самого ифрита, касаний. Они все сливались в одно сплошное «приятно», и фокус на одном тут же смещался на что-то другое: от превратившихся в нескончаемую вибрацию поступательных движений до оставленных клыками багровых засосов на ключицах. И в один момент всего этого стало слишком много. Достаточно много, чтобы с громким, протяжным и бесстыдным стоном на сопрано излиться теплом в руку ведьмаку и принять это самое тепло в себя. Геральт дышит сбивчиво и глубоко, медленно. Заглядывает в прикрытые от усталости и удовольствия глаза Лютика и упирается лбом в его лоб. От ведьмака пахнет кожей, потом и тем тонким, еле уловимым, запахом похоти, от которого тянет расплыться в кривой ухмылке. Больше не будет боли, жгучей обиды. Будут только сотни ночей с ним. И этого обоим более чем достаточно.