За гранью мертвых минут

Два человека, мужчина и женщина, почти неподвижно стояли, наслаждаясь уединением посреди безбрежного океана трав. Они тихо переговаривались между собой. – Всё у них будет нормально, вот увидишь –почти неосознанно, самым краем сознания Борис ощутил прикосновение тонких пальцев к своей руке, взял женскую ладонь в свою. Аккуратная, но сухая и крепкая, она обвилась вокруг его руки. Анна подняла голову вверх, не делая попыток отстраниться. – Хочется верить.. они что, сошли там с ума? – Они – очень хитрожопые сволочи, ты же знаешь. Надеются.. сохранить статус-кво, наверное. А кто-то.. кому-то нравится кровь. Политковская вновь слабо кивнула, погрузившись в свои мысли. Немцов скорее почувствовал, чем увидел её измождённую улыбку, когда сильные мужские руки обняли миниатюрную женскую фигуру, легли на острые плечи. Борис был уверен, они чувствовали примерно одно и то же: Родину, медленно ползущую в ад, непоправимые решения, огонь по мирным и почти по своим. Видел, что самое страшное стало былью, и колонны техники, которая шла.. да не важно, в сущности, куда, она шла убивать с неотвратимостью смерти, полыхали кафе и переполнялись кладбища. Он так боялся этого, так хотел предотвратить... А теперь может лишь чувствовать, лишь представлять внутренним взором, ибо по-настоящему он никогда не видел этих страшных картин, но знал, что они – реальность сегодняшнего дня. Так же, как вспыхивал перед ним изредка вид на тот самый мост, на робкие и пышные букеты, на смазанные фото, его фото. На фигуры волонтеров и случайных прохожих, которые опускали глаза или в задумчивости замирали... Борис чувствовал их взгляды, понимал обрывки слов, сжимал зубы от чужих слёз. Равно как знал, что где-то в маленьком городке со сложным названием есть панельная многоэтажка и квартира, где на стене висит его портрет, а в Нижнем Новгороде долговязый парень не первый месяц грустно смотрит на памятную табличку и шепчет так грустно, обречённо... Иногда Немцов видел и пикетчиков, и автозаки, и пытки, и сходки на тесных кухнях, со смешанным чувством слушал песни о себе под бренчание плохо настроенной гитары. Видел своих детей – уже взрослых, идущих своей дорогой. И, безусловно, он не мог не радоваться и не переживать за Жанну, Антона, Дину и Соню... Только бы не видеть их здесь подольше, так лишь, наблюдать издалека и ненавидеть себя отголоском ненависти за то, что нельзя прикоснуться, погладить по голове, сказать что-то важное, что тогда, вечность назад, не успел... Но ему оставалась лишь Политковская, её тело – не холодное и не горячее под простой хлопковой рубашкой с небольшими круглыми дырками от коротких свинцовых плевков. Эта тонкая, изящная, но невероятно смелая женщина с печально-красивым лицом и седыми, короткими волосами, которые сейчас чуть примялись под отстранённым, ничего не значащим поцелуем в макушку. Анна не возражала, Анна видела сейчас что-то своё, или просто размышляла об этом существовании в абсолютном безвременье. Или о том, когда они, наконец, окончательно погрузятся в спасительное безумие в мире бесконечного поля и серого неба, где не существует понятия времени, ни дня, ни ночи, ни конца и ни начала. Они все здесь не боялись ада и не надеялись на рай, но куда попали? Лимб, чистилище? А может, никто вовсе и не умер, просто она сошла таки с ума, и лежит сейчас, как когда-то Сережа Магнитский, привязанная к больничной койке, страдая от своей бесконечной галлюцинации? Впрочем, Сергей как раз здесь, в десяти шагах от них, тихо и интеллигентно спорящий или так же соглашающийся. Это Литвиненко почти всегда молчит, до сих пор не отойдя до конца от того, что с ним случилось. Он умирал достаточно долго для этого. Глядя на моложавое, но измученное лицо без единого волоса с легкой, почти незаметной усмешкой, любому стало бы не по себе, да только сдешняя публика распрощалась с жизнью так давно, что никто и не помнил о сильных чувствах. Больше всего это давило на Немцова. Он любил жизнь, расставаться с ней – слишком больно и мучительно, хоть в его случае – ещё и быстро. Эта имитация жизни, которую он пытался воссоздать по крупицам, целуя губы Анны, пытаясь отыскать в груди хотя бы отствет былой страси – тщетно. Он помнил, как должно быть: сердце стучит так громко, что готово разорвать грудь, в голове самую малость шумит, зато по венам ползет горячее, огненное желание... Пустота. Ничего, кроме разочарования, но и то очень быстро померкло. А Борис чертовски хотел быть живым, поэтому продолжал свой странный, рваный роман с Анной, которая была не за и не против – она провела здесь времени ещё больше, хотя в их посмертной не-жизни "время" отсутствовало как таковое. Бывшей журналистке "Новой газеты" просто тоже хотелось иногда поиграть в то, что они ещё нормальные, ещё люди, а не существа без целей и смыслов. – Ну все, все.. у них там сейчас гражданская война начнется, а мы.. – Политковкая усмехнулась, когда Борис все же начал целовать её, мягко наваливаясь губами. Без желания, какое здесь вообще желание, так, продолжая быть Дон Жуаном, ибо привычки, как оказалось, способны победить даже смерть. – Не-ет.. – стараясь придать голосу игривые нотки, Немцов на миг остановился – Я же только начал.. Анна погладила его по руке, повернулась лицом к убитому политику. Слабо улыбнулась – губами, глаза оставались по-прежнему спокойны и печальны. Сказала: – Боря, я старше тебя, имей уважение.. – На целый год, как же, знаю. Ничего страшного, я сегодня наглый.. – их "сегодня" звучало так нелепо, равно как и утративший значение возраст. Какая разница? Анна тысячу раз – умница, красавица и героиня, но это все – лишь игра, притворство, слабенькая попытка обмануть себя, и они оба прекрасно это знали. Да, так мало знавшие друг друга люди теперь спокойно обнимались, чуть отойдя от остальных, не то обсудить, что они чувствуют, не то забыть о странных отголосках реальности, которые могли и не быть правдой, но каждый им отчего-то горячо верил. Как бы ни было тяжело верить в больного диктатора, танк в воротах цирка, уничтоженный драмтеатр и работников разбомбленного кафе, которым было немногим за двадцать... Вот Старовойтова все чаще рассказывает о том, кого по каким тюрьмам раскидало, и Борису дурно становится, когда он понимает, что бывшая кандидатка в президенты описывает его близких друзей и соратников, он почти оживает в такие моменты, и злость почти настоящая, а Сергею жаль организации, которые постоянно гонят с просторов их необъятной родины. – Как думаешь, Боря.. всё когда-нибудь будет в этой стране хорошо? Хоть однажды? Или от царя к царю, от виселицы до пистолета, бандиты и цензура? – Будет.. – политик вздохнул. Чуть кольнуло в спину, туда, где он чувствовал, вошла тогда пуля, пробивая себе дорогу через его тело – Однажды обязательно будет, слышишь? – мягко спросил Немцов, чуть крепче обнимая Анну, словно пытаясь убедить заодно и себя – Потому что.. потому что нам ничего не осталось, только верить в это. Может.. может, мы даже вернёмся туда. В других телах, с другим номером паспорта.. – Мечтатель ты.. и оптимист. – Чем плохо? – чуть опустив голову, Борис тихо поцеловал лоб с маленькой вертикальной складочкой между легко изогнутых бровей. – Тем, что я тоже.. начинаю верить. Они ещё простояли так: в объятиях, где каждый был предоставлен сам себе, своим обрывкам взрывов и пустыми глазницами окон, которые ранили сердце тупым, ржавым ножом, разрывая грудь. Пусть не так, как это было бы при жизни, не будь на их одежде дырок от пуль, а на телах – точек-напоминаний. Все равно. Жизнь.. Немцов вновь подумал о том, как ему хочется хоть раз вдохнуть воздух полной грудью, впитать его своей кожей. Выпить вина, сполна насладившись букетом, опьянеть от одного стакана и завалиться в кровать с любым дееспособным и совершеннолетним существом вида homo sapiens. Чтобы вдалбливаться в тело раз за разом, целовать разгоряченную плоть, держать в руках, обнимать, ласкать и чувствовать ласку в ответ. Любить до стона, до хрипа, до одури, до рассвета и обморока в лучах солнца. Провести так хоть самую малость, вырываться из этого серого места и серых, равнодушных объятий смерти. Ради этого он скоро будет согласен умереть ещё раз десять. Но Борис только вздохнул, и Анна поняла его, осторожно высвободилась из расслабленных рук, зато сжала ладонь мужчины. – Пойдем к нашим? – Давай. Наши... Магнитский как всегда кивнул, Старовойтова пробормотала что-то неопределенное. Настя Бабурова продолжала что-то уверенно говорить Саше, но он кивал слишком меланхолично – с большей вероятностью своим мыслям, чем чьим-то словам. Борис сел возле бывшего чекиста, улыбнулся антифашистке. Совсем юная девушка, не должно быть ее здесь.. никого не должно. Анастасия чем-то смахивала на давнюю знакомую, Зосю Родкевич, и наверное, именно поэтому он предпочел Анну: чтобы не напоминать себе ещё раз, чего и кого лишился навсегда. Невольно вспоминались теперь и остальные друзья-приятели, разбросанные кто по тюрьмам, кто по миру. И било жгучее остатками чувств противоречие: желание увидеть их и напротив, никогда не встретить здесь, особенно всех и разом, ведь это обозначило бы конец России – той России, которую он знал и которой гопдился, точно. Немцов вдруг подумал вяло, как надеялся раньше пожать руку Талькову или Цою, или тому же Егору Летову, пусть тот призывал в далеких девяностых голосовать за коммунистов – какая мелочь, хотя тогда это было трагедией. Ещё тогда же, в самом начале своего посмертия, Борис удивился, что не встретился с тезками: ни с Ельциным, ни с Березовским. Видимо, их пути разошлись слишком давно, на бывшего олигарха оппозиционеру было наплевать, а первый президент России.. чтобы они сказали друг другу? И имели бы слова, любые слова, значение? Так что, как случилось, так случилось, всё к лучшему – с претензией на философию Немцов попросил у Литвиненко закурить. Тот по-прежнему молча кивнул и достал полупустую пачку, в которой всегда были сигареты. Настя как-то рассказала ему, что раньше Александр попытался опустошить пачку, скуривая одну за одной, но в какой-то момент отвлекся – и сигарет вновь оказалось достаточно. От вещей здесь не избавиться, как не пытайся: сброшенная одежда найдется в траве, а из поля, в котором они находились, не было выхода – сколько не иди, будет одно и то же, а уходившие по одиночке и парами рано или поздно набредали на остальных. Хотя какое правило без исключений? Маркелов ушел насовсем – единственный случай такого рода. Борису о нем рассказала та же Настя, а вот два других странных случая он застал уже сам. Парень, совсем молодой. Появился на миг, застыл в воздухе – так, скорее тень, чем человек. Нашел глазами Немцова, улыбнулся чуть наивно, и хотел было что-то сказать.. не успел. Растаял его образ без следа, только потом Бориса словно молнией поразило видение, которое встало перед глазами слишком четко. Мост. Тот самый, на котором он не смог разглядеть человека, оставившего в нем четыре дыры, да и остались ли к этому моменту эти напоминания о выстрелах – непонятно, а спрашивать как-то глупо. Зато теперь там избивали другого человека, парня, увиденного совсем недавно. Лицо в крови, волосы растрепались по ветру.. "Ваня", пронеслось в голове. Такой смелый, защищал честь человека, с которым даже лично знаком не был, но ведь не побоялся. Немцову захотелось выть и кричать. Ну почему эти хорошие светлые люди.. здесь.. Тот парень, Иван, прожил ещё немного и умер уже в больнице. Что-то с сердцем, почему-то понял оппозиционер. А какая разница? Вот был человек, в вот его нет, и даже не извиниться, не обнять, не пробурчать тихо "Ну что же ты, балда..." Только корить себя – бессмысленно и глупо, зато с ощущением, что ты медленно оживаешь. Хотя это – очередная уловка. Немцов затянулся сигаретой, но не ощутил почти ничего: уже успел забыть, как это бывает, когда дым заполняет легкие одновременно неприятно и легко, в голову лезет ужасно умная херотень и можно дать себе передышку... Имитация сигареты. Имитация жизни. Это хуже ада, хотя понимаешь это не сразу. – Ходорковский там совсем ебу дал, что-ли? – вдруг неожиданно в разговор вступила Новодворская и все обратили на неё взгляды. Она одна видела конкретных людей, а не образы или события в общей массе, как сам Борис – Он идиот, призывать людей с оружием идти Москву вместе с бандитами? – А, вот ты о чем, – Немцов посмотрел в небо, потом на женщину. Усмехнулся, вновь вспомнив статью Валерии о том, что она замужем за Путиным, а хотела бы "за Борей Немцовым". Ничего не стал говорить, продолжая пускать в серое, мутное небо такой же аморфный дым. Он действительно чувствовал, что оппозиция в очередной раз раскололась, просто теперь увидел это ещё ярче, уже в лицах – Ну и идиот. С бандитами ничего путного не построишь– моментально заявила Бабурова, поправляя узкую бандану. Старовойтова, чуть задумавшись, произнесла: – На что он надеялся? Реально думал, что народ с вилами и топорами побежит Кремль штурмовать? Остальные покивали, когда Литвиненко неожиданно подался вперед и запальчиво произнес: – А может.. может, это действительно выход? Если власть уже пьет любую кровь без разбора, до какой только может дотянуться? Если.. если по-другому никак? – Но не к бандитам же – Магнитский деловито прошелся по поляне, сел чуть в отдаленнии – Если под своими флагами, третьей силой.. не знаю – и вдруг добавил совсем печально – Это не та страна, которую я знал. Не совсем та, по крайней мере, и у меня нет слов. Спор вдруг разгорелся с большой живостью, кто-то уже начал перебивать и говорить быстро, взахлёб, кто-то напротив, вставлял только пару слов. А Борис, так и не сказав ничего, поймал взгляд Анны, и они отдалились от людей, словно восставших на короткий миг из пепла равнодушия. Потому что никогда они не попали бы сюда, не гори в их душах огонёк любви к несчастной, изодранной и огромной стране, который не смогла затушить даже смерть. Немцов с удовольствием растянулся в невысокой траве, примяв её и задумчиво пропустив сквозь пальцы тонкие, не ломающиеся стебли. Рядом присела Политковская, выставив вперед колени и положив подбородок на руки. – А ты что думаешь, Борь? – Помнишь Толю? – вместа ответа спросил он. Анна чуть нахмурилась, на печальное лицо с тонкими и простыми, но удивительно приятными чертами, легла мимолетная тень. – Конечно. К чему ты? – она смотрела, как пальцы Бориса накрывают её ладонь, лежащую на земле. – Он так много всего рассказал... Толя. Анатолий "Рык", как он назвался в последний момент. Парень с внешностью не то викинга из европейского сериала, не то хардкор-металлиста из нулевых. Он просто вышел к ним, точно так и надо, с шрамами и уродливыми, потемневшими отметками от шокера под хлопковыми напульсниками. У Политковской при виде него сжалось что-то внутри... "Слишком молодой. Опять, опять... Ему ведь ещё жить и жить.." Да, пускай сама она ушла до срока, но почему-то чужую судьбу принять оказывалось тяжелее, чем свою. А у Толи глаза были широко открыты, он ещё говорил чуть сдавленно от боли, все крыл матом ментов с правительством и рассказывал: путано, много и ярко, прерывая сам себя и ругаясь, когда сбивался. Слова просто не могли вместить так много чувств, эмоций и историй, которые пытался донести активист. Но это живым простительно искажать смысл слов и видеть то, чего нет; а мертые просто знают о тех событиях, что стоят за каждым звуком, торопливо срывающимся с губ, ещё не в полной мере остуженных серым существованием. Пусть даже открывающиеся картины были страшны: нервно скрывающие страх пикетчики, пытки в серых полицейских участках, избиения, похищения, дворы разбомбленных многоэтажек и убитые в день защиты детей дети... Спрашивали много и охотно о людях: музыкантах, ученых, поэтах и оставшихся людьми политиках. Анна вдруг изменилась в лице, напряглась и тут же удовлетворенно кивнула себе, когда Анатолий рассказал про Юрия Шевчука, его речи и последние песни. – Это настоящий мужчина. Кремень – спокойно сказала она, в какой-то момент посмотрев на задумчивого Немцова, взяла его за руку, словно подтвердив эту невидимую связь между ней, Юрием и Борисом. Имя этой связи было "Чечня". Губернатор, собравший миллион антивоенных подписей, рокер, видевший эту войну изнутри и опустошенный ею когда-то, журалистка, отдавшая жизнь за помощь простым людям республики, отданой во власть бандитам – они действительно были связаны даже крепче, чем думали. Борис тогда просто и рассеянно кивнул, но глаза, глубокие вогнутые глаза говорили больше любых слов. Кремень, именно. Но время рассказов, вопросов и обмена символическими любезностями кончилось. Стоило только Немцову начать думать о том, как рассказать новому знакомому об особенностях, или, если угодно, ужасах его теперешнего существования, Анатолий вдруг неуверенно улыбнулся и протянул: – Спасибо вам всем большое. Никогда не думал, что вот так.. встретимся.. Ну, я пойду? – Куда? – поинтересовалась Валерия. Остальные просто замерли. – Вперёд. Или назад – он нервно усмехнулся, потом размял плечи. Неизвестно откуда взявшийся ветерок чуть заметно трепал волосы рыжевато-русого оттенка – Главное – идти. Чувствую, мое место не здесь. Так что.. вы же понимаете.. Они понимали. Видели, что Рык верил в свои слова, а значит – однажды действительно отыщет своих, не вернётся к ним спустя вечность. И отпускали, пожав руку напоследок, не забыв сказать пару теплых слов. Борис вдруг спросил: – А если не секрет.. к кому хочешь выйти? – Не знаю. Хотелось бы к Летову.. или Горшку, или Цою там... – он пожал плечами – Да куда угодно, лишь бы не к Березовскому.. – Главное, чтобы не к Сталину, Толь – подхватил шутку оппозиционер. Рык усмехнулся. – Или не к Жириновскому. Они коротко рассмеялись, когда лицо Немцова неожиданно вытянулось. – В смысле, мой друг Жирик что, откинул копыта? – он резко обернулся на своих, уже почти родных товарищей – А вы чего мне не сказали? – Думали, ты знаешь.. Да я говорила тебе, точно помню. Боря, у тебя постмортальный склероз! – Ой, Лер, не начинай.. Ладно, подкол засчитан – он на миг задумался – Точно, теперь вспомнил. Я ещё тогда шутил про то, что скажу ему при встрече. Ну.. – Борис легко хлопнул по плечу активиста, переминающегося с ноги на ногу – Бывай. Надеюсь, ты сможешь найти себя и тех, кто тебе действительно близок. – Не пойдете со мной? Может, все вместе, а? – Эх, Толя.. – Сергей чуть улыбнулся, пригладил свои черные волосы – У тебя все получится, потому что ты веришь. А мы – уже нет. Так что, легкой дороги, парень! Все будет хорошо, вот увидишь. – Обязательно. А если вдруг встретишь Вольфыча, ты передай ему от меня привет. Анатолий кивнул, улыбаясь. Наконец, сделал шаг, другой.. обернулся и помахал рукой людям, от которых стремительно отдалялся и вскоре стал лишь черным пятном на мутном горизонте. – Ну да, много. И что с того, Борь? – Да так.. страна изменилась. То есть, в общей массе, всё осталось таким же: аполитичное население и небольшое число сознательных граждан, проблемы, резоны.. но сажают больше. И война – самая настоящая, страшная. А мы судим со старых позиций – нулевых, десятых... Хотя, может быть, время покажет, что именно мы правы. Мы, которые никак не могли вмешаться в схватку и просто смотрели на картинки в своей голове... Оно вообще склонно к парадоксам, время. – Борь. Я ценю твои философские рассуждения, но что ты думаешь про эту ситуацию? – Немцов улыбнулся Анне и она усмехнулась в ответ: все это время Борис просто обдумывал вопрос. – Демократия не вырастет на подло пролитой крови и оружии. А без оружия эту власть уже не сдвинуть. – Значит, придется проливать кровь не подлл – Политковская грустно кивнула своим мыслям – Борь, за редким исключением свободу брали окровавленными и далеко не самыми праведными руками. И ты это знаешь даже лучше меня. – Знаю. Лучше – хуже.. неважно. – Ну, так и что делать? – Да людьми оставаться – просто сказал Борис, глядя в небо – Хотя бы попытаться. Не разносить магазины, не устраивать террора: красного, синего, черно-полосатого.. никакого вообще. Найти себе наконец не царя, не вождя, а команду людей, готовую работать. Тогда может быть, всё и выйдет. А пока очередной царёк прется на Москву с танками, под его флагами идти – себе во вред и плевок на репутацию. Но, может, я и ошибаюсь. Может, цель оправдывает средства и надо идти на всё.. – Нет, Боря – Анна тоже устроилась рядом с ним, запрокинула голову вверх. Глаза щипало от обилия света, но это было почти хорошо – Быть третьей силой – не лишено смысла, в отличие от остального. – Да, Ань. Наверное. Хорошо будет, если мы хоть когда-нибудь увидим, что у этой страны наконец-то есть будущее, что она идёт по демократическому пути, а не отползает в средневековье.. – крепкие мужсуие пальцы сжали женскую ладонь: это было словно повторением недавнего вопроса Анны, который был действительно важен для Бориса Немцова, да и для его невольных спутников тоже. Желание увидеть Россию свободной и счастливой, не в условном "сегодня", а хотя бы в условном "завтра", осознать наконец, что всё – вся их жизнь была прожита не зря, вся борьба – не напрасна; ради этого они и продолжали свое странное существование, не сходя с ума. – Я просто в это верю.. – и помолчав, протянула– Эх, подать бы ребятам весточку, написать, поговорить.. А лучше увидеть. Обнять всех наших, кого выгнали, посадили, кто сам уехал или, несмотря ни на что, остался. Тех, с кем спорила, была не согласна в какой-то ерунда.. их сейчас так не хватает. Ну, кроме этой хунты военных преступников, разумеется. Их я только на суде в Гааге видеть бы и хотела. Борис кивнул, и они ещё долго лежали, не расцепляя рук. Думали о том, что ради трибунала готовы верить и ждать. Потому что однажды любому придется платить за все.