только ссы другому в уши, что всё будет хорошо

Хлипкая форточка ударяется до дребезжания в стеклах. Ханма поднимает голову, смотрит сквозь её раскрытую пасть в тёмное, затянувшееся тучами небо, и ведёт плечом от холода — ему лень что-то с этим делать. Казутора рядом, на продавленном диване, ёрзает, смотрит своими охуительно-огромными глазками, как девчачья куколка с рынка, и явно что-то хочет. Раскрывает рот, чтобы сказать. Закрывает. Хмурится. Чешет бровь, отворачивая голову куда-то в стену, трёт ладонью татуированную кожу. Хрустит пальцами. Такое красивое, понятное олицетворение невроза. Ханма поглядывает на него искоса, строит из себя тупого: нихуя я не понимаю, что значат все твои дёрганья. Где-то, на вскидку за пару кварталов от них, громким ревом рвёт глотку гром. Моментально пряча голову в плечи, Казутора вздрагивает. Не куколка — мелкая псинка с откусанным хвостом, что забилась в угол. — Ссышься? — прищуриваясь, Ханма острым локтем пересчитывает чужие рёбра под его же толстовкой. Спрашивает не серьёзно — стебётся откровенно, забавляется с того, как в отшибленном взгляде сначала загорается, а потом тухнет всё живое. Доля секунды, в которую Казутора успевает стать другим человеком, прежде чем всё его дерьмо в голове не придавливает его обратно к дивану. — Громко, — объясняется. Тонкие пальца с обгрызанными и ободранными кутикулами исчезают в длинных рукавах. Думается, что прижать его к себе поближе, обнять тяжёлой, длинной рукой, было бы неплохо. Спрятать у себя под боком того, кто таким же громом пугает весь район. Но Ханме не хочется. Ханме слегка забавно — и на этом всё. Что с него возьмёшь? Никакой интеллектуальной ценности, только ноги потрясно закидывает подошвой к чужому лицу. И на плечи тоже. Кулаками машет, рыкая что-то низкое, вибрирующее. Иногда плюется сцеженной на весь этот мир обидой. А потом вспоминает, видимо, проматывает хронику всей своей жизни, что никого у него больше не осталось, только запрятанная дурнина в голове и чувство всеобъемлющей, с костями поглощающей пустоты. Прислушаешься и услышишь, как та обгладывает сердце, занимая своей чернотой его место. — Окно закрой, — снова толкаясь локтем в ребро, Ханма кивает в сторону вновь долбанувшей от ветра форточки, и Казутора не двигается пару секунд, загружаясь, только после вздёргивая своё тело, мелкое и пошатнувшееся, чтобы дойти, на носках дотянуться и захлопнуть оконный рот. Любуясь на его задницу, плотно обтянутую узкими джинсами, Ханма вьётся пальцами вокруг горлышка бутылки, льёт сначала себе, потом ему в стакан — полное дерьмо с привкусом проёбанной жизни. Очень хорошо даёт в голову, чтобы не плакаться целый вечер. — Сверкает, — с раздирающей небо молнией констатирует Казутора. Ханма не определяет, сколько в его голосе факта, а сколько неоправданной напуганности — серьёзно, пугаешься природы? Вы с ней одинаково хаотичны, стоило бы чувствовать родство. — Ага, сверкает. Зазеваешься и прилетит прямо в тебя. Ханма не прячет своего тупого веселья, прижимается губами в сколотому краю кружки и щурится. Глоток, второй, растянутый третий. Глотку обжигает, стекает едкостной дрянью в желудок, едва не проедает насквозь. Будь здесь Кисаки, он бы точно спизданул что-то про нездоровую стойкость к токсинам, отчего Ханма бы долго, громко ржал. Но здесь только облезший тигр, намертво вставший напротив окна — словно взаправду ждёт, когда в него ебанёт со всей дури и до угольков. Дурацкий, а. Нескладный, отшибленный и глупый. — Че ты там залип? — его взгляд рисует восьмёрки с окна на пацана и обратно, словно в этой бесконечности можно найти ответы на все вопросы, самым главным из которых будет — почему всё так херово? — Я… Просто… Да ничего. Мотая головой, Казутора точно что-то недоговаривает, наверняка сверкает своими огромными глазищами, чтобы после зажмуриться и спрятаться, снова побоявшись обличить вслух что-то своё больное и искреннее. Ханма уверен, что это какая-то исповедь о сожалении содеянного. Или несчастная любовная баллада со смертью главного героя. Ханме феерично похуй, чтобы докапывать. Даже если надо бы. — Иди сюда, — с пьяным треском он хлопает ладонью по дивану, прищуром ввинчиваясь в затылок, и Казутора отмирает, зябко ведёт плечами, выдыхает нечто совсем невнятное под нос, на пятках разворачиваясь, чтобы подойти. Ебанись, какой послушный. Скажешь — идёт, скажешь пойти и сдохнуть под мостом — кажется, тоже пойдёт. Даже не спросит, зачем. Просто так сказал человек, который его погладил. Да-да, всем нам нужна ласка, но чтобы цепляться за неё настолько… Может, Кисаки был прав, не так и сложно приручать этих поломанных. Казутора падает грудой костей рядом. Бедро к бедру, коленкой по колену, безмолвная попытка урвать человеческого тепла, чтобы не прилетело в морду. Ну, точно несчастная баллада о любви. Кто там, твой маменькин дружок или та белобрысая мелочь? Ханма не будет с этим разбираться, даже если Казутора победит собственных тараканов и начнёт разговаривать о большем, но, может быть, сделает вид, что ему не так сильно насрать. — Громкие звуки, это слишком для твоей кошачьей натуры? — татуированная ладонь клеймом накрывает подрагивающую ляшку. Ханма впивается пальцами в плотную ткань джинс, почти раздражённо рыкая, что не может почувствовать кожу. Через шмотки совсем не прикольно лапать. — Может заткнёшься? В поднятом взгляде странная, застилающая дымка. Если не знать Казутору, можно принять за накатывающие слёзы, но Ханма знаком с ним достаточно, чтобы понимать — подбирается самое интересное. Он присвистывает, в неуместном довольстве растягивая губы. — Хочешь подраться? По Казуторе видно, что он хочет если не исчезнуть, то сразу взорвать вселенную, чтобы стереть и себя, и весь этот мир — ничего, что могло бы напоминать о нём. Разворачиваясь, он сгребает в кулак воротник ханмовской толстовки, дёргая на себя с восхищающей злостью и силой, едва не сталкивается лбами и опасно скалит зубы — посмотри, каким я могу быть. Не пугает. Кого-то, может, проберёт дрожью по позвонкам, доведёт до дрогнувших коленей, но Ханма лишь сильнее сжимает пальцы на бедре, так сильно, словно хочет пробраться напрямую сквозь джинсу, прожечь Казуторе кожу, оставляя за собой мерзкие волдыри. — Ну давай, ударь. Вместо кулака в лицо, Казутора, раздражённо рыкнув, толкает Ханму ладонью в грудь. — Пошёл нахуй. Больной ублюдок. За окном гром рокочет в унисон со смехом Ханмы: таким же громким, пугающим, раскатистым. Он ржёт, запрокидывая голову на спинку дивана, содрогаясь, как в припадке худшего трипа, пока Казутора, нахохливаясь, тянет руки к своему стакану, заливая в себя градусное дерьмо и надеясь забыться. Пьяный Казутора поверх него, плавно покачивающий бёдрами, это красиво. Ханма думает об этом секунду, может полторы, пока мажет взглядом по напряженному, сосредоточенному выражению лица, и уплывает им дальше, за плечо, в продолжающее сверкать молниями небо за грязным стеклом окна. Звонкая, хлёсткая пощёчина прилетает на щеку. — Ты можешь смотреть на меня? — не столько возмущенно, сколько до охуевания требовательно рыкает Казутора, прекращая любые свои движения. Ещё полторы секунды у Ханмы уходит, чтобы в плывущей, пьяной голове сопоставить все мелкие детали этого развеселого пазла. Пальцы на чужих бёдрах, наконец-то без лишней ткани шмоток, сжимаются крепче, явно до будущих синяков. Казутора серьёзно с него такое требует? — И это говоришь мне ты? — с лёгкой усмешкой по губам уточняет, голову склоняя к плечу, чтобы после поднять себя на локтях, сесть, усаживая Казутора поверх, и резко повалить его на спину с режущим по ушам скрипом дивана. Казутора стонет почти жалобно, вцепляется в плечи своими отросшими коготками, и всхлипывает, зажмуриваясь от побежавшей дрожи. Какое очарование. Так и хочется скинуть его мордой в пол, оставляя валяться ненужным, поврежденным телом. Ханма делает долгий, глубокий вдох, растягивая губы ещё шире — весело ли ему, или это уже окончательно нервное. — А может, — низко склоняясь, так, чтобы губами почти касаться чужих, он сходит на пронзительный шепот, — ты хоть раз назовешь моё имя? Собственные татуировки расплываются уродливыми кляксами по коже, но Ханме точно нравится если не видеть, то ощущать дергающийся кадык под ладонью. Он не душит, только вдавливает в обивку. — Ты… — тонкие пальцы Казуторы крутятся вокруг его запястья, он сжимает его, царапает вязь ярко просвечивающихся вен, ёрзает под нависающим телом и тяжело, сбито дышит. Жмурится, распахивает свои бензиновые потёки на Ханму, и жмурится снова, не выдерживая слишком долго. — Снова пошлёшь меня нахуй? Влажный след от языка остаётся у Казуторы на щеке. Как хищник перед трапезой, Ханма насмешливо изводит его — медленно ведя бёдрами, он почти выходит из горячего, дрожащего тела, и не толкается обратно, замирая головкой в растянутом входе. Кадык под его ладонью снова дёргается, Казутора, насколько это получается, отворачивает голову в стену. Какой гордый малый. — Ты постоянно отшиваешься в моей квартире, таскаешь мои шмотки, пьёшь мой алкоголь. Скачешь на моём члене, — большой палец вдруг гладит выделяющегося на коже чернильного тигра, и Казутора вздрагивает от этого ещё ощутимее, выдыхая еле слышный, скулящий звук. — И даже не можешь назвать моё имя? Как неблагодарно. Пальцы колет от желания вернуть пощечину. Вместо этого Ханма резким движением входит обратно, до шлепка и изгиба в чужой пояснице. Казутора размыкает губы, пальцами до более ощутимой боли впивается в запястье и плечо, изламывает брови в неясном выражении, но молчит. А Ханма даже не подозревал, что в этой прожжённой сумасшествием башке ещё осталось место для таких вещей, как принципы. Таких усаживают на коленки и долго гладит по голове под горькие рыдания, а не трахают в пыльных квартирах. Но не думал же Казутора, что Ханма взаправду будет с ним нянчиться. Глупый, ужасно глупый мальчишка. С новым толчком, выбывающим лишь глухой стон, Ханма начинает раздражаться. Отпуская шею, он берёт его за бёдра, царапает внутреннюю часть до ошмётков слезающей кожи под ногтями, пока насаживает на себя так плотно, как только позволяет эта поза. Даже так его мысль, что Казутора красивый, не рассеивается. С болезненным шипением выгибающийся, он выглядит ещё лучше, чем сидящий сверху. Ханма мог бы подсесть на это дерьмо, если бы за безумием в глазах стояло ещё хоть что-то, кроме разрушения. Его не интересует пустота — ни в голове, ни в сердце. Даже если они похожи больше, чем он может себе признать. — Ханма! — совсем задушенное, вибрирующее в электризованной комнате. — Ханма, стой. Облизываясь, Ханма действительно останавливается — толкается до звучного шлепка и замирает глубоко внутри, не то в раздражении, не то в нетерпении перебирая пальцами по бёдрам. Казутора прерывисто, глубоко вдыхает, в который раз зажмуривается и бьёт ладонью по груди. Цепляет пальцами оставшуюся на теле футболку, дёргает за неё ближе к себе и бьёт теперь кулаком, метит куда-то в грудину, словно хочет раздолбить рёбра и заставить их остротой переломов впиваться в лёгкие с сердцем. — Мне вытащить? — цепко ловя за продолжающую колотить руку, Ханма спрашивает без лишней заботы. Просто для галочки, чтобы не быть слишком уж мудаком, который трахает без согласия. Неровный, сверкающий зубами оскал отсвечивает перед ним. Казутора проглатывает всю свою ругань, беспомощно сжимает пальцы в воздухе и мотает головой в отрицании. — Это да или нет? Говори нормально, — Ханма низко порыкивает, бесится от нужды зря тратить время на эти глупые выяснения. Сдалась ему эта принцесса на горошине, что не может определиться, на чьем члене хочет сидеть? Нихуя. Но Кисаки это нужно, Кисаки сказал — приручай, и Ханма приручает — как умеет. Хуево. — Дотрахай меня уже, — заезжая пяткой по пояснице, Казутора страдальчески изгибает брови. Ханма продолжает косить под идиота, не понимающего чужую тонкую душевную организацию. Его отчего-то начинает вставлять с того, с какой ненавистью в глазах смотрит на него Казутора. Будто мысленно снимает с него кожу, пробирается к внутренностям, собственноручно ломая каждую кость, превращая тело в мерзкую груду органов. Ханма любит чувствовать себя под прицелом. И толкается от этого резче, выбивает шлепки, выбивает стоны. Выбивает, наконец, своё имя. Казутора выскуливает его с примесью желчи, но Ханма улыбается шире, склоняется и впечатывается в чужие губы своими, настойчиво сминает их, толкается языком в рот, затыкая. Хватит с него. А то ещё начнёт плакать. Форточка скрипит, вечно подпинываемая ветром. В комнате пахнет дешевым алкоголем, потом и сигаретами. Ханма курит, не вставая с дивана, стряхивает пепел в свою кружку, в ней же тушит окурки. Ему охуенно, пока Казутора, дугой изогнувшись в спине, сидит мордой в окно. Сверкающие молнии больше его не пугают, только плечи иногда вздрагивают, если гремит слишком близко. Съезжая по дивану ниже, неудобно вклинивая ноги поверх подлокотника, Ханма вытягивает длинную руку, указательным пальцем начиная выводить какие-то узоры на оголённой спине. Ногтем чертит еле заметные розовые линии, пока обводит позвонки, считает их, добираясь до копчика, и снова вверх. Почти залипает, пока пальцы второй руки не жжёт сигаретой. — Ты ревёшь там? — опираясь на шумное сопение и подрагивающие плечи, с прищуром спрашивает, но не лезет проверять морду и узнавать лишнего. Любая информация — полезная. Конечно. Даже сопливые мелодрамы. И как же Ханме не хочется в этом копаться. Но Кисаки. — Отъебись, — Казутора рыкает злобно, ещё больше сгибается, что кажется, словно его хребет сейчас прорежет кожу, но на этом всё. Он так и сидит, продолжая дрожать напротив раскрытого окна, иногда слишком громко и очевидно шмыгая носом. Ханма закатывает глаза так, что они начинают болеть. Тц. Шкрябнув ногтями по спине более болезненно, он убирает руку, но обратно не отодвигается. Смотрит то в его затылок, то в окно, то в экран почти разряженной мобилы. Ни одного сообщения от Кисаки за этот вечер. За этот день с самого утра, как он оставил прочитанным вопрос о планах. Ханма снова закатывает глаза. — Ляжешь? Он не уточняет, что рядом. Даже не двигается ближе к дивану, чтобы освободить место, просто лежит и ждёт, что произойдёт. Казутора спускает ноги на пол, медлит около минуты, хмурясь, и встаёт, утягивая вместе с собой единственное одеяло. — Я в душ. Ханма до белых костяшек сжимает пальцы на телефоне, удерживая себя от того, чтобы не кинуть его в стену.