Епта, я так и знал!

Арсения Антон ненавидит. Да, с этой минуты, и так крепко, что молится всем богам, в которых особо не верит, чтобы Арсений появился здесь прямо сейчас. Тогда Антон его придушит, поцелует — для проформы, любит же, — и с чистой совестью продолжит жить дальше. Нормальных отношений Антон хочет, чтобы целоваться под луной, просыпаться вместе, возиться у плиты, толкаясь и подшучивая друг над другом; романтика, чтоб ее. Антон прячет телефон, поправляет футболку — как знал, что надо надевать подлиннее, — и как мантру, чтобы успокоиться, продолжает повторять ругательства в адрес Арсения. Антон, между прочим, скучает, и вместо сопливо-нежного «Я скоро буду» получает скомканное «Передай, что я не приеду». Звучит отвратно, но Антон в какой-то мере привык. Жить на два города, забывать, в какой квартире забыл футболку, которая «Арс, нужна прям щас», вечные съемки — и хорошо, если общие. После них особенно приятно «потеряться» в одной из гримерок, в общем туалете, прямо за шторами возле опустевшей сцены… Антон не то чтобы фанат экспериментов, но Арсению они вставляют — до звездочек в глазах. У Антона звездочки ровно такие же, но только от Арсения, в любом его проявлении. Арсений ебанутый. Больше чем за десять лет знакомства, восемь лет влюбленности и два года вроде как нормальных отношений Антон другого слова подобрать не может, разве что говорит не ехидно — с теплом. Арсений закрытый до чертиков. Обижается, молчит, упрямо поджимает губы и не признаётся в чем дело, пока его не зажимают в углу. В голове Арсения свой особенный мир — Антон как-то это говорил на интервью и верит до сих пор. Как при всей этой скрытности, почти мании он начинает буквально сиять, когда в радиусе пяти метров остается только три переменных — сам Арсений, Антон и любое место метр на метр, где их могут увидеть в любую минуту, — загадка. Те, кто говорил, что выбирать одежду с умом Антону не под силу, сейчас ой как не правы: своей длинной футболке он готов петь дифирамбы. Она натягивается почти до колен, пока Дима с Косом разбирают мясо по тарелкам, а Катя развлекает детей, заставляет согнуться в три погибели, и Антон упрямо врет, что просто замерз. Следом за обидным «Передай, что я не приеду» летит эта чертова фотка, и Антон возводит глаза к небу — он хочет выть. У Антона таких фоток, сохраненных в галерее айфона, уже стопятьсот. Под паролем, который вводится каждые двадцать минут: чисто чтобы убедиться, что Антону не приснилось, что этот мужчина — его. Эта тоже полетит в заветную папку, но после того как Арсений, которого Антон, напомним, ненавидит, покажется ему на глаза. Взгляд в зеркале сверкает настолько, что Антон минуту пялит в телефон, пытаясь понять, есть ли тут вспышка. Блядская улыбка — Арсений закусил губу, вечные черти в глазах. И одежды на нем ровно столько, сколько будет на Антоне, если он избавится от шорт, спасительной футболки и всех колец. Математик из Антона так себе, но цифру «ноль» он выучил в детстве, и голый Арсений на фото — не то, что хочешь получить на пикнике. Вернее, именно это — спустя две недели, проведенных порознь, особенно. Но сейчас Арсений в Питере, а Антон в Подмосковье — с друзьями и их детьми, между прочим. И такие фото — прямой путь к ужасной краске на лице, прокушенной губе и бесконечному «Антон, что случилось?». Нормальное, в общем фото, которое люди в отношениях иногда друг другу присылают. Хотя Арсений, который, если уверен, что выглядит плохо, даже сексом заставляет заниматься без света, обычно отправляет себя по частям. Голые ключицы и похабная улыбка сверху, обнаженный торс с обрезанным лицом, длинные ноги — ровно сто двадцать один поцелуй, Антон как-то считал. Не боится, что Антон сольет фотки, знает: все, что нужно, он покажет лично, и эффекта будет куда больше, чем от картинки в Телеграм. Просто дразнит, флиртует в своей странной манере, повторяет — хочу, чтобы ты думал обо мне постоянно. А тут бац, и почти в полный рост. Ноги обрезаны, заканчиваются в районе лодыжек — видимо, старался вместить в кадр все самое нужное, и Антон болезненно смеется. Он готов поставить почку, что на ногах Арсения ебучие тапки, потому что «отопление отключили, а босиком по плитке холодно». Антон мечтает приложиться лбом о что-нибудь покрепче, желательно холодное — чтобы убрать с открытой шеи чертов пот и хоть немного — возбуждение. Сбежать к ближайшим деревьям, чтобы подрочить втихую — неловко до жути, Антон же не подросток. Приходится сидеть, сжимая ноги, вымученно улыбаться, поменьше вставать — пусть лучше думают, что он лентяй. В конце концов, имеет право просто отдохнуть, потягивая пиво. Ноги бы конечно вытянуть, но… чертов Арсений. Антон его ненавидит — уже минут тридцать, как получил эту чертову фотку. Справедливости ради, не такую уж и «чертову»: Арсений что-то там изображал, позировал, выгнулся по-блядски, но Антон не то чтобы рассматривал. Ему хватило ровно трех секунд, чтобы покрыться краской и стыдливо заблокировать экран, пряча телефон подальше. Арсения не нужно рассматривать — Антон знает его слишком хорошо. Каждую родинку знает, каждый звук, который он издает, и… черт. Арсений дразнится в излюбленной манере. Отправляет чертову фотку и дальше — молчит. Остается в сети, пропадает иногда, но почти незаметно. Ждет, мерзавец, только непонятно чего. У него на утро — билет до Москвы, потом совместный перелет в Калининград, и… Черт, умноженный на два: мысли о том, что Антон с ним сделает за эту фотку, не помогают уменьшить стояк примерно ни разу. В штанах неприятно тянет, двигаться и что-то делать — больно. Давно не возбуждение, просто дикий узел в паху. Антон вроде не думает, смеется с нелепых танцев Гороха, подпевает Диме, но Арсений — в голове (и штанах). По-прежнему в сети и молчит, продолжает дразниться, но Антон собой гордится: он — кремень, не отвечает, держится, если не считать подсчетов про себя «три, два, один» до стыдного побега в кусты. Он скоро не выдержит, и от нового уведомления болезненно стонет, стойко игнорируя все взгляды в свою сторону. Контакт «Арс» (безо всяких там сердечек и прочей фигни) пора заблокировать. Антон почти воет, когда всплывает новое уведомление, боится открывать. И достает телефон — все равно бы полез проверять, когда этот дурень был в сети. Вместо «Извини, я скоро буду» или хотя бы простого «Люблю тебя» на экране куча цифр с какими-то точками и следом ссылка на Гугл.карты. Антон вроде бы не агрессивный, но координаты забивает с такой яростью, что телефон спасает разве что защитное стекло. Бросает резко «Я курить» и выглядит, похоже, так зло, что Катя закрывает рот, передумывая спрашивать, в чем дело. Его никто не дергает; Антон подрывается с места и люди вокруг возвращаются к обычной жизни раньше, чем он пересекает поляну. Слышатся гитарные струны и строй неровных голосов, шелест деревьев и где-то вдалеке щебечут птицы, но у Антона в голове один Арсений. Вот тот самый лес, но подрочить за ближайшим кустом уже никакого желания. Антон на пределе настолько, что прет напролом, ветки с силой хлещут по спине — не так сильно, спасибо высокому росту, но все равно неприятно. Вроде, такое должно отрезвлять, но Антон почти бежит, наслаждается хрустом листьев под ногами. И продолжает ненавидеть Арсения. Выйти из леса, спуститься вниз по холму — стемнело, но зажатый в руке телефон с горящей на экране картой справляется не хуже фонарика, — дойти до реки. Мелкой и неглубокой, но пот, по-прежнему летящий по телу со скоростью света, и невозможный жар в штанах буквально молят — окунись. Нет бы просто написать «Иди к воде», Антон бы нашел, но Арсений — Арсений до мозга костей. Черт бы побрал и его, и эти проклятые ребусы. Арсения здесь ожидаемо нет. Вместо него — холодный ветер и запах травы, который сбивает настолько, что Антон прислоняется к дереву. Сполз бы пониже, но стояк по-прежнему давит, и Антон пустым взглядом пялит на воду. Пытается то ли увидеть ответ, то ли прикидывает, насколько с его ростом реально в этой луже утопиться, потому что его в конец заебали. Здесь красиво — Антон бы заметил, если бы взгляд сделался хоть чуточку более ясным. Пока его застилает почти кровавая пелена, и Антон болезненно морщится, когда в небе что-то блестит. Очередной самолет или кто-то пускает петарды, рядом несколько домов под съем, но Антон сейчас мысленно верит, что это — звезда. Настоящий звездопад Антон видел всего один раз. Еще в детстве, и давно забыл, что тогда загадал. Да и неважно, если честно. В магию он верит с трудом, к астрологии относится скептически, но это не мешает ему поглубже вдохнуть, закрыть глаза и прошептать: — Хочу любви. Настоящей. Так, чтобы с ног сносило. Перед закрытыми глазами — все еще Арсений. Ветер холодный настолько, что немного бодрит мысли, но Антон не может — и не хочет — думать о ком-то другом. Ему спокойно, впервые за вечер; он чувствует даже отсюда тепло рюкзака, оставленного где-то в доме за холмом — во внутреннем кармане ключи от питерской квартиры Арса, которые Антон зачем-то таскает с собой. Все это — шум листвы, пение птиц, неровный строй голосов, которые, конечно же, отсюда не слышно, кажется какой-то нереальной сказкой из другого мира. В реальности есть только руки, обнимающие его со спины — прямо с деревом, которое он до сих пор подпирает, — и жаркий шепот на ухо — «Сбылось». Антон не успевает что-то возразить — в конце концов, возмутиться, потому что до сих пор зол до усрачки. Его с силой тянут на себя, провозят спиной по чертову дереву и целуют с такой силой, что из головы вылетают все связные мысли. Антон кремень? Забудьте, потому что стоит Арсу коснуться — где угодно, шеи, спины через футболку, длинных пальцев, — Антона ударяет током и колотит так сильно, что еще немного и он сможет сам создавать электричество. Касания Арсения плавят, ноги превращают в желе, и Антон безвольно стонет. Руки живут своей жизнью — путаются в волосах, тянут на себя — еще ближе, еще глубже. Антон откидывает голову, ударяется о дерево, но на боль в затылке наплевать, пока Арсений горячо целует его шею, почти лижет и дышит так шумно, что Антон готов кончить примерно сейчас. Антон Арсения до сих пор ненавидит. Потому что его губы все еще горят на шее Антона, спускаются ниже, обводят ключицы, а чертовы руки гладят везде, куда только дотянутся — и этого мало. Антон бесстыдно выгибается и трется членом — несомненный плюс найти партнера примерно одного с тобой роста. Арсений тоже возбужден, не нужно прижиматься к нему ближе, достаточно почувствовать еще один укус — быстрый, жаркий, где-то за ухом. В паху так печет, что у Антона снова звездочки перед глазами, мешающая ткань ощущается как настоящее железо — чертовы шорты, знал же, что они такие неудобные. Арсений лезет под футболку, сжимает бока, скользит по спине — вжимает в себя настолько, что между ними не проходит даже воздух. Касания от рук горят на коже, и Антон под ними плавится как свечка. Тело давно превратилось в желе, последних сил хватает только на то, чтобы схватить за подбородок, заглянуть в глаза — увидеть в них все тот же блядский блеск — и с силой утянуть в очередной поцелуй. Больно захватывать губы, которые давно не чужие, неосторожно укусить, чтобы — о да — услышать хриплый стон на выдохе, и продолжить бесстыдно тереться всем телом, потому что все, что нужно Антону — уже перед ним, но все еще мало. Он точно умрет, если не получит большего. — Понравилась фотка? — Точно, никакой фонарик не нужен — глаза Арсения блестят. Антон прекрасно видит этот чертов взгляд, который подгибает колени, остатки слюны на губах и плохо скрытый румянец. Арсений с ним играет — со смешком отклоняется, когда Антон, рвано выдохнув, пытается его поцеловать. Смеется чуть громче, расставляя руки по бокам, и заставляет почти врасти в это чертово дерево. Антон все еще злится, но рукам, которые снова торчат у него под футболкой, осторожно гладят, стекая ладонями к талии, он готов простить все, что угодно. — Это. Из твоей. Последней. Фотосессии? — Антон говорит по слогам. Не может даже мыслить связно, пока руки Арсения — а лучше бы губы — в опасной близости к резинке его шорт. Зависают там на несколько секунд, продолжают дразнить, и снова ложатся на спину. Антон даже не пытается сдержать разочарованный выдох, сильнее выгибается — трется уже нагло, но чертов Арсений хватает его за руки и тянет наверх, заставляет сцепить в замок над головой. — Типа того, — хрипло смеется. Антон не факт, что сильнее, хотя преимущество в росте на его стороне, но в таком состоянии — разнеженный, возбужденный, почти сошедший с ума от близости Арсения — он позволяет делать с собой все, что угодно. И это все — достается только Арсению. Проклятые руки опять на спине, рисуют на ней какие-то узоры, и Антон бессвязно шепчет — или просто громко стонет, потому что в голове по-прежнему ни мысли. Арсений громко смеется, и Антон не понимает, почему тот все еще в себе. Ему самому сил хватает только чтобы удержаться в вертикальном положении, цепляться за Арсения руками — на нем можно повиснуть как на лиане, потому что ноги давно отказали. Крутить головой во все стороны, чтобы ловить поцелуи то на шее, то за ухом, то ближе — рядом с губами. Арсений все еще смеется, пока Антон, недовольно сопя, тянет его за футболку, легко вырывая руки из захвата — помогает, вертится ужом, стараясь выбраться побыстрее. Свою футболку Антон едва не рвет, она почти трещит по швам и летит куда-то под ноги. Арсений горячий. Каждое его касание — отпечаток, ощущается на коже болью, но у Антона нет даже мысли, чтобы отстраниться. Льнет еще ближе, заставляет Арсения рвано дышать. Кажется, Антон мечтал о таком человеке — чтобы дотронуться, и сразу в нокаут. Арсений продолжает играть, но уже как-то вяло — вжимает не так сильно, почти ложится на Антона, но руки свои чертовы не убирает. По-прежнему гладит, умело перепрыгивает пальцами через резинку шорт, и кожу под его пальцами печет даже сквозь ткань. — Хватит. Играть. — Все еще по слогам. Арсений дразнится — смотрит невинно, хлопает ресницами, и на то, чтобы не поменять их местами, не выбить из Арсения остатки спеси, неаккуратно вжав в чертово дерево, Антон тратит последние силы. Ему все еще не позволяют стянуть с себя шорты — Арсений недовольно шипит, и Антон безвольно свешивает руки вдоль тела. Сам все хочет сделать, понятно — но ждет, пока Антон начнет умолять. — Понравилась, значит? — Антон хлопает глазами, пытаясь понять, о чем речь. Арсений недовольно ведет головой куда-то в сторону, где кучкой валяются неаккуратно сброшенные вещи. И телефон. О той фотке, похоже, но Антон забыл о ней вечность назад. Настоящий Арсений, смотрящий на него исподлобья, продолжающий неосознанно гладить оголенный торс, не сравнится ни с чем. Ни с одной картиной мира не сравнится — Арсений красивый настолько, что, будь у Антона возможность, он бы сделал фотографию — как в «Гарри Поттере», живую, с эмоциями, — и повесил бы в спальне, чтобы смотреть целый день. Но это лишь дешевая замена. Ни один портрет из «Гарри Поттера» не будет так сильно сжимать его шею, оставляя почти заметные пятна, не будет целовать до потери сознания, не скажет «Я тебя люблю», прижимая так сильно, что воздух будет поступать с трудом. Антону нужен только этот Арсений, и он сейчас перед ним. — Понравилась, понравилась, — Антон недовольно сопит — одним словом, еж, и Арсений снова смеется. Его смех звучит как что-то нужное, и Антон бы точно поплыл, но тяжесть в паху по-прежнему сводит с ума. — Может, поможешь с тем, как сильно мне понравилось? Красноречиво ерзает, трется сильнее. Арсений выразительно смотрит: скользит взглядом от лица, ехидно улыбается на взгляд, которым Антон обещает неминуемую кару, спускается ниже — к ключицам, и движется к резинке шорт. Антон облегченно стонет, когда чертовы пальцы перестают ее игнорировать, крепко вцепляются и дергают вниз одним плавным жестом. Что нужно для того, чтобы свести человека с ума? Список Антона небольшой, и Арсений перед ним на коленях — его первый (и единственный) пункт. Антон закрывает глаза, ушами ловит чужое дыхание, опустить взгляд ниже — выше его сил, но не смотреть — невозможно. Арсений что-то бормочет под нос, и у Антона примерно один вариант, чем его можно заткнуть. Знает же, паршивец, как сильно доводит, и специально тянет, играется. Трусы снимает до больного медленно, как в странном танце — чуть тянет вниз и снова возвращает на место, с силой проводя по бедрам. — А-арс, — недовольно тянет Антон. Против воли выгибается дугой, нагло тычется членом куда-то в лицо, и получает почти невесомый шлепок — перед глазами темнеет. Трусы с нелепым рисунком Антон ненавидит так же сильно, как минутой ранее — чертовы шорты. Арсений аккуратно водит пальцами по ткани, надавливает чуть сильнее, оставляет невесомый поцелуй на бедре — заставляет Антона открывать рот беззвучно. И так же быстро ослабляет хватку, когда Антон пытается прижаться ближе. — Я тебя убью. — Ага, — Арсений хмыкает, и Антон готов взять все слова обратно — и про то, что ненавидит, и про то, что готов убить — вот прямо сейчас, когда Арсений, слава всем богам, трусы спускает вниз и оставляет новый поцелуй уже на голой коже. Касается головки языком, и Антон едет вниз — буквально, ноги разъезжаются шире, и устоять ему помогают разве что руки Арсения, с силой вжавшие его в дерево. Собственное возбуждение играет с ним злую шутку — держалось весь вечер, принося один дискомфорт, и готово разрешиться за одну секунду. Антон с таким раскладом не согласен, он слишком долго терпел, но ничего не может сделать, пока Арсений — других ругательств кроме слова «блядский» в голове сейчас нет — проводит языком до промежности. Антон почти скулит, хватается за волосы Арсения как за последнее спасение. Хочет оттолкнуть, чтобы немного оклематься, взять передышку, чтобы привести дыхание в норму, и вместо этого тянет за прядки, буквально заставляя насадиться ртом на член. Арсений не то чтобы против — горло расслабляет, позволяет Антону самому выбрать темп, вбиваться с силой, но осторожно, чтобы не сделать больно. И взгляд поднимает наверх, стреляет в самое сердце, как в песне — Антон закрывает глаза, потому что смотреть и хоть немного оставаться в сознании — сейчас невозможно. Вокруг члена — тепло. Влажно, приятно настолько, что Антон сползает еще ниже. Арсений его почти не держит, ерзает, пытается найти удобное положение, и единственная связная мысль в голове у Антона — надо было постелить ему футболку под ноги, чтобы не поцарапал колени о ветки. — Подожди, — Арсений хрипло кашляет и отстраняется. Антон открывает глаза и честно хочет спросить, все ли в порядке, но Арсений не дает ему такой возможности. Снова прижимается губами к члену, развязно лижет, и Антону остается разве что бессвязно стонать, беспорядочно путаясь пальцами в чужих волосах. Это пытка, не иначе. Долгожданная разрядка где-то рядом, ощущается как что-то сладкое на языке, и Антону кажется, что он поехал крышей. Потому что у него во рту все пересохло, язык с трудом ворочается, бьется о сжатые зубы, как о барьер. А Арсений у него между ног поднимается выше, руками упирается в живот Антона, заставляя остаться на месте. И снова берет в рот — полностью, но уже не так глубоко, размеренно сосет, умело пряча зубы. Антону хорошо — и ужасно плохо, когда за минуту до оргазма член пережимают пальцами у основания, и Арсений почти бодро вскакивает на ноги. Как будто не он стоял на коленях, а Антон, который вот-вот потеряет сознание. В паху все еще тепло, настолько печет, что Антон готов показушно хныкать, лишь бы Арсений вернулся на место — сделал хоть что-нибудь. Плохой из Арсения парень, не видит, что Антон тут страдает — даже не пытается помочь. Из-за пелены перед глазами Антон не видит, когда Арсений отходит, просто чувствует, что стало холоднее. И почти облегченно вздыхает, когда к нему снова прижимаются всем телом и шепчут что-то бессвязное в самое ухо. — Давай, — пальцы плохо слушаются и почти не сжимаются, когда в них упрямо что-то суют. — Покажешь, о чем там думал весь вечер? Антон чувствует себя безвольной куклой. Его с легкостью дергают на себя, заставляют оторваться от спасительного дерева, и у Антона окончательно срывает крышу, когда Арсений, быстро избавившись от остатков одежды, тепло улыбаясь, занимает его место. Пригласительно разводит руки в стороны, позволяет Антону буквально улечься на себя целиком и довольно подставляет шею под горячие укусы. Целовать Антон не может — без сил, и оставляет только яркие метки. Успеет потом наслушаться недовольных комментариев Арсения, но, раз тот не отстраняет, значит, не против. Языком проводит по ключицам, оставляет влажные дорожки — повторяет тот же самый путь, который Арсений проделал с его телом. Арсений морщится, должно быть, мокрые следы под ветром ощущаются паршиво, и Антон старается прижаться ближе, чтобы передать частицу тепла. Обводит языком сосок, довольно жмурится хриплому выдоху сверху, давит сильнее, но в рот не берет — повторяет за Арсением. Его по-прежнему ведет, он любит доставлять удовольствие, но эту игру придумал не он. И набор бессвязных ругательств, которые едва удается расслышать, для него — как первый балл. Спуститься ниже ему не дают — дергают под мышки, когда язык касается пупка: — Шаст, дальше давай, — и Антон кивает в пустоту. В руке, до сих пор сжатой в кулак, ожидаемо презерватив и крошечная баночка смазки. — Чем, ты думаешь, я был занят, когда фоткался? Антон обреченно стонет. Лицо прячет на плече Арсения, но не помогает ни разу — картинка в голове, как Арсений готовит себя, растягивает длинными пальцами, нажимает на простату и рвано дышит — слишком реальна. Это самое дыхание он слышит у себя над ухом, пока сжимает смазку как эспандер, и подставляет спину под расслабленные поглаживания — так и правда чуть спокойнее. — Точно не.? — бессвязно тянет Антон, и Арсений его передразнивает. Тепло улыбается и повторяет: — Точно «не», — с обманчивой равнодушностью ведет плечами. — Но можешь проверить, если не веришь. Антон верит, конечно, успел привыкнуть, что Арсений не умеет врать, но проверит все равно — зачем отказывать себе в удовольствии, когда предлагают вот так? Чуть шире расставляя ноги, распахивая взгляд и почти бросая вызов. Пальцы с трудом слушаются, Антон не может справиться с простым колпачком, но Арсений не торопит — только тихо смеется в самое ухо. Продолжает гладить по спине, и Антон почти что кричит, когда в нос бьет сладкий запах. Антон не понимает прикол смазок со вкусом, но, как говорится, кто он такой, чтобы спорить. Выдавливает почти половину, трет между пальцами, чтобы согреть, и наслаждается тем, как теплая улыбка Арсения сменяется на что-то недовольное. — Если ты сейчас… — Да все-все, — шепчет Антон, сглатывая тяжелый комок, вставший где-то в горле. Арсений снова выдыхает, оставляет невесомый поцелуй Антону на щеке и разворачивается с такой прытью, как будто не он тут старше на восемь лет. Руками упирается в дерево, выгибает поясницу и — Антон говорил, что хочет повесить фото Арсения в спальне? Кажется, он только что нашел тот самый идеальный кадр. У Арсения на спине россыпь веснушек. Обводит одну, вторую — это может превратиться в бесконечность, потому что на спине Арсения целое звездное небо. Единственные звезды, в которые Антон верит и на которые готов почти молиться. Пальцами скользит по ягодицам, обводит вход — медленно, плавно, но играть как Арсений не может. Знает, что не выдержит первым, и очевидные намеки Арсения, который уже в открытую крутит задницей, совсем ни при чем. Первый палец проникает без проблем. Антон кусает губу, чтобы не застонать. Они поменялись местами, и теперь задача Арсения — едва слышно скулить и неторопливо ерзать на месте. Антон специально мучает, скользит вперед-назад, но не касается простаты. Зачем, если Арсений перед ним уже буквально лужа? Расслабленно лижет шею, зубами цепляет загривок, и Арсений недовольно шипит. Антон знает, что будет дальше — его обнесут всем матом мира и буквально трахнут, поэтому Антон не позволяет. Добавляет второй палец, заставляя Арсения почти зарычать. Знает его слишком хорошо, почти сразу попадает по простате и мысленно ненавидит себя — потому что Арсений развязно стонет, сжимается с такой силой, что Антон едва помнит себя. — Третий не надо, — Арсений то ли скулит, то ли едва слышно шепчет. Антон кивает куда-то в вихрастый затылок и вытягивает пальцы — мучительно медленно. Арсений не любит боль, низкий болевой порог, чтоб его, поэтому готовит себя каждый раз основательно. Но кто Антон такой, чтобы отказывать себе в этой маленькой пытке, особенно после того, как его самого заставили ходить со стояком весь вечер? Мыслями Антон все еще в коме, упаковку презерватива рвет зубами как в дешевом порно, но выбора нет — одна рука испачкана смазкой, а вторая паршиво дрожит. Член стоит так, что может буквально взорваться, если Арсений его просто коснется, поэтому Антон предусмотрительно сдвигается чуть вбок. — Ты как хочешь? — шепчет, чтобы хоть чуть-чуть сместить фокус. Пережимает член у основания липкими пальцами, потому что раскатать презерватив сейчас — задача не из легких. — Давай так, — хрипло, потому что Арс по-прежнему цепляется за дерево, почти обнимает — пытается не съехать на землю. — У дерева? — Антон скептически хмыкает. Не лучшее время для болтовни, но Антон пытается хоть как-то оттянуть момент, иначе кончит, не успев начать. — Ага. — Больно же будет. — Можно сказать, что Антон давно вышел из возраста, когда секса хотелось буквально всегда и везде, на любой, так сказать, поверхности, но это вранье — вранье, пока рядом с ним Арсений. Но Антон не дурак, знает же, чем подобное может закончиться — вдавит чуть сильнее, весят они почти одинаково, неосторожно схватит, и Арсений покроется царапинами и будет потом еще неделю издеваться, что, вот, Антон садист, довел пожилого человека. — Забей. Давай уже, а? — Арс, — недовольно тянет Антон. Осматривает дерево — так себе затея, конечно. Может, в процессе Арсению будет приятно, но после — больно. У него кожа до ужаса нежная, один поцелуй — и ходи потом в водолазке. — Ну или так. Только побыстрее давай. — Арсений недовольно сопит. Совсем не похож на человека, который что-то там соображает. Разворачивается, прижимается спиной к дереву и смотрит исподлобья, как бы намекая — ну же, давай. Антон медлит. У него самого наверняка вместо спины — сплошное месиво из царапин, сам подписался, но делать больно Арсению он ненавидит. Поэтому Антон качает головой, тянет Арсения вниз и пальцами пытается нащупать свою же футболку, которую сбросил непонятно куда. У Антона в голове вдруг сотня мыслей; ни одну из них Антон не может выразить связно. В глазах Арсения — бесята, он весь какой-то блестящий, лохматый, расслабленный. Антон с нежностью проводит вдоль скулы, поправляет за ухо прядку, которая, мешаясь, лезет на лоб. Губы Арсения удобно напротив, и Антон не медлит, сразу целует с напором, пытаясь передать, что чувствует, хотя бы вот так. Арсений отвечает — куда мягче, без былого напора. С нежностью, которая сбивает дыхание, и чем-то, что собирается в груди как комок. Приятный, разрастающийся как ураган, пустивший корни в каждую клетку тела. Антон не знает, что сказать — он просто Арсения любит. Поцелуй становится жарче, когда Арсений добавляет язык. Бесстыдно проводит им по языку Антона, цепляет, втягивает куда-то в себя. Не возражает, когда Антон, не забыв поправить под собой футболку, перекатывается, подминает под себя, и Арсений с довольной улыбкой смотрится под ним так правильно, что Антон буквально растекается расслабленным мороженым. Хочется, чтобы этот момент длился вечно. — Мы трахаться сегодня будем? — вечно — пока его не испортит Арсений. Антон громко смеется, потому что Арсений — извечный романтик, и ляпнуть что-то невпопад — обычно задача Антона. Но сейчас, как говорится, все «впопад», потому что, несмотря на всю чертову нежность, возбуждение никуда не ушло и продолжает тянуть — уже неприятно. Антон не видел его две недели, он хочет сжимать Арсения в объятьях, целовать везде, где дотянется, но видимо, Арсений скучал ни капли не меньше, потому что первым тянется искать смазку и откручивает крышку с видом смертельно больного, которого бросили умирать. Антон смотрит Арсению прямо в глаза — долго и внимательно, как будто пытается найти в них что-то похожее на «неудобно», «больно», «не хочу». Но видит только щемящую нежность как у себя в груди, дошедшие почти до радужки зрачки и немую мольбу. Антону дважды повторять не нужно. Презерватив уже на нем, и на этом спасибо. Остатки смазки льются сразу на член, и Антон проводит пару раз туда-сюда, пальцами второй руки по-прежнему пережимая основание. Арсений под ним нетерпеливо ерзает, и Антон едва сдерживает себя, чтобы не треснуть его посильнее — он не помогает ни разу. Арсений снова движется, разводит ноги в стороны, кусает себя за губу — и повторяет взгляд с той чертовой фотки. У Антона в голове снова пусто, кроме мысли, что он все еще зол. За то, что Арсений кинул с пикником — пальцы осторожно раздвигают ягодицы, — хотя Антон его вроде как ждал; за то, что отправил эту блядскую фотку — головка члена прижимается к анусу и Антон кусает губу, чтобы сдержать себя хоть чуть-чуть, — и не дал нормально провести день с друзьями; за то, что снова выдумал какую-то игру — толкается слегка вперед, не давит, — вместо того, чтобы просто написать «я приехал». Рядом с Арсением всегда горячо. Антона уносит от взгляда в свою сторону, обычной улыбки, легких касаний. Внутри Арсения еще горячее, особенно когда он рвано стонет, крутит задницей, пытаясь насадиться глубже, и обессиленно машет руками, пытаясь за что-то схватиться. Антон разводит его ноги шире, хватает за бедра, входит сразу до упора и закрывает глаза. Считает до десяти, давая возможность привыкнуть, прежде чем начать двигаться. Плавно, все еще осторожно, вырывая хриплые стоны, которые почти не слышит. Арсений под ним извивается ужом, член пачкает смазкой живот, и Антон меняет темп. Выходит почти до конца и входит снова — резко, с силой, почти до упора. Старается смотреть в глаза, но Арсений его взгляд не цепляет, пялится куда-то вверх, бесконечно моргая. Арсений задирает ногу, и Антон с готовностью закидывает ее себе на плечо. Целует коленку и чувствует дрожь во всем теле — своем или Арсения, вопрос, но Антон, как последний романтик, хочет верить, что их тело — одно на двоих. — Шаст, Шаст, — Арсений слабо лепечет, цепляется за волосы и тянет на себя. Целует — почти впивается укусом, и продолжает крутить тазом, пытаясь насадиться глубже. Антон с готовностью целует, как будто целовать Арсения — смысл его жизни. Дергает головой, рвано дышит, когда от нового толчка Арсений сильнее сжимается, и снова начинает целовать. Его голова отдельно от тела, потому что тело хочет достичь долгожданной разрядки, а в мыслях только Арсений. Громко скулящий, растрепанный, с поплывшим взглядом — и такой родной, что новый поцелуй Антон оставляет у него на щеке. Он хочет сказать, как сильно любит — так, что дышать перестает от одного только взгляда. Как хочет всегда быть рядом, окружать заботой и слушать бесконечный треп, особо не вникая в тему — главное, чтобы Арсений улыбался. А сейчас он под ним. Закатывает глаза, за волосы тянет с такой силой, что скорее больно, чем приятно, не целует — просто рвано дышит куда-то в губы, и Антон просто смотрит. Продолжает двигаться — быстрее, потому что силы уже на исходе, потому что еще — вот чуть-чуть, и он кончит, закинув голову до хруста в шее, но тянет, потому что сначала — Арсений. Мажет языком по ключицам, опускает одну руку вниз и зажимает член Арсения пальцами. Старается двигать ими в такт своим толчкам, но постоянно сбивается с ритма. Чуть тянет яички, и Арсений выгибается дугой, сжимается так сильно, что у Антона темнеет в глазах, и с длинным стоном кончает, пачкая живот, собственные пальцы, которые откуда-то взялись где-то рядом, и живот Антона. — Долго тебя ждать? — голос хриплый, и Антон жмет на газ. Хватает вторую ногу Арсения, заставляет обе сцепить у себя за спиной и вбивается с такой силой, что Арсений перестает издавать какие-то внятные звуки — беззвучно хватает ртом воздух и с корнями выдирает траву по бокам. Антон не выдерживает долго, входит до упора, до каких-то звездочек в глазах, и его, наконец, отпускает. Тело окончательно становится желе, остатков сил хватает лишь на то, чтобы вытащить член, стянуть презерватив и выкинуть куда-то за спину. Потом подберет, конечно, потому что Арсений начнет невыносимо гундеть, но это после — сейчас Антон обессиленно падает ему на грудь, вяло целует взмокшую кожу и закрывает глаза. До одури хочется спать. Антон чувствует слабость. Рядом с Арсением он может быть слабым. Ныть, что от усталости не чувствует ног, и следом зажимать Арсения в любом углу, потому что заебала его только работа. Может залезать в кровать с холодными ногами, почти мокрый, потому что нет времени как следует вытереться после душа — вдруг Арсений ляжет без него, а Антону лучше всего засыпать под его теплый шепот. Может смеяться как конь с каких-то тупых шуток, в который раз рассыпать сахар и получить за это от помешанного на чистоте Арса разве что домашнюю улыбку. Антон рядом с ним вообще все может. Потому что Арс владеет им уже давно, с первого взгляда, если быть честным. Сплетни в соцсетях и ехидные подколки коллег — бесят до усрачки, пальцы Арсения в его волосах — единственно реальное. Антон злится, что тогда сбрил волосы и до прежней длины те отрастают медленно — он теряет слишком много вот таких моментов, когда Арсений лениво перебирает их пальцами. — Замерзнешь ведь, — и шептать умудряется, как сил хватает? Антон только вяло улыбается, потому что на фоне Арсения, который, вообще-то, старше, он чувствует себя каким-то стариком. Дряхлым, еле собирающим себя на части каждое утро, пока Арсений невыносимо бодрым возвращается с пробежки и даже успевает сделать завтрак. Антон кивает Арсению куда-то в живот. Мысленно обещает, что еще секундочка, и он точно встанет, перестанет водить по голой коже пальцами, отлипнет от нее губами и оденется, потому что, ну правда, замерзнет. Не вздрагивает, когда Арсений под ним начинает елозить, выдергивает футболку — знает, что Антон не хочет двигаться с места. — Слезешь с меня? — легко дует на волосы. — Мне тоже холодно, между прочим. И Антон поднимается. Не потому что его нет подозрительно долго и не потому что замерз. Собственная футболка у него в руках, и Арсений остается лежать на голой земле, а это — прямой путь к простуде. Антон преданно смотрит, как Арсений одевается, как едва заметно морщится от холода — сейчас не самые теплые дни, и у воды особенно холодно. Отброшенные куда-то шорты приходится искать с фонариком, но в них Антон залетает со скоростью света. Футболку снова бросает на землю, поближе к дереву, и падает на нее задницей. — Иди сюда, — упирается спиной в дерево. Хлопает руками по коленям, но Арсению не нужно приглашение — он по-хозяйски залезает сверху, обнимает за спину, и так жесткая кора почти не царапает. — Расскажешь что-нибудь? — мягко ведет носом вдоль щеки. — Давно не виделись. И Антон говорит. Обычно он не многословен, но Арсений спрашивает не для вида, не для поддержания беседы — ему важен буквально каждый час из его, Антона, жизни. Как прошли очередные съемки, как сыграли в баскетбол и не забыл ли Антон нормально позавтракать. Горячие руки на спине расслабляют, осторожные поцелуи за ухом заставляют потеряться, и Антон буквально дома. На холодной земле, на белой футболке, которую придется выбросить, прижатый к дереву. И рядом с Арсением, поэтому ему хорошо. И с мягким поцелуем в губы — хорошо. Когда осторожные пальцы заводят волосы за ухо — лучше намного. Он по-прежнему хочет сказать кучу всего, но может выдать только тихое: — Я так соскучился. — Тихий смех и честное «Я тоже» — лучшее, что было в его жизни. Для Антона это важно, и он не знает, как иначе это выразить — просто обнимает покрепче. — Ну епта, я так и знал! — если бы не тяжесть в восемьдесят с чем-то килограммов, Антон бы подскочил на месте. Несмотря на ватные ноги, несмотря на спокойствие, в котором он успел потеряться и забыл счет времени. — Я его ищу, а он тут милуется. Антон хочет засмеяться — он в дешевой мелодраме? Отношения скрывают не просто так, чтобы все разрушилось в один момент. В разнеженной голове ни одной связной мысли, и Антон устало шепчет: — Тебе тоже это снится? — все еще похоже на сон. После оргазма всегда рубит жестко. — Типа того, — голос такой же уставший, и Антон окончательно верит, что это не сон — в его снах Арсений более активный, а не пытающийся превратить его тело в подушку. — Дим, извини, здороваться не буду. — Фу, — Поз показательно морщится, и Антон мечтает чем-нибудь его ударить. Наорать, в конце концов, чтобы свалил, но вместо этого машет рукой — с силой отлепляя ее от Арсения, — и слабо улыбается. — Даже думать не хочу, где эти руки только что были. — Можешь просто свалить? — Антон тихо смеется. Арсений в любой ситуации Арсений. Даже если потом придется долго объясняться, он слишком прямой, чтобы что-то соврать. Да и что тут соврешь, когда все понятно как день. — Потом как-нибудь пообщаемся. — Как будто я узнал что-то новое, — Дима хмурится. Выбрасывает дотлевшую сигарету — Антон следит за ним внимательным взглядом — и машет куда-то рукой. — Шаст, але, прием, ты здесь? Антон кивает. Что тут говорить, если все, о чем он думает, уже озвучил Арсений? Поз же не дурак, догадался давно — а вместе с ним примерно половина офиса, но прямо никогда не спрашивал. Антон знает Диму слишком хорошо, знает, что тот дождется, пока они останутся вдвоем и прямо спросит, что это блять такое. Но никому не расскажет, поэтому Антон продолжает делать то, что хочет конкретно сейчас — гладит спину Арсения. — Передай Арсению, что в следующий раз, когда он захочет типа тайно приехать, пусть оставляет машину подальше от дома, в который мы заселились. Или на такси приезжает, ну, я не знаю. Фантазию включай, Арсений. — Арс, я не могу, — Антон жмурится, роняет голову ему на плечо. — Ты же конспиратор до мозга костей. Система дала сбой? — А где мне ее еще оставлять? — Арсений ершится. — Там хотя бы люди. — И ни один из них не знает номер твоей машины, ага. — Антон тихо смеется. — А ты, Шастун, смотри, — Дима тычет пальцем куда-то себе за спину. — Видишь вон тот холм, через который ты сюда перся? Наш дом прямо за ним, и оттуда все прекра-а-асно видно. — Ты что, подглядывал? — Антон неверяще поднимает глаза. Заливается краской и снова прячет лицо — на этот раз горящее похлеще углей — в спасительном плече Арсения. — Делать мне нефиг, — Дима жмет плечами. Антон не видит, но знает. — В офисе уже насмотрелся. Думали, ты там стоишь, куришь. Вышли за тобой, а ты чешешь к воде. Потом машина Арса — два и два сложил бы даже Матвиенко. — Сережа не глупый, — Арс недовольно дергает плечами, и Антон гладит в попытке расслабить. — Так и мы не дураки. Вы возвращаться собираетесь? Девчонки там едва не организовали поисковый отряд. — Не, — Антон смотрит Арсению прямо в глаза. — Мы, наверное, домой. — Свела же жизнь с дебилами, я не могу. Напиши, как дома будешь. Вместо Антона кивает Арсений — хотя Дима видит разве что его затылок, — и нежно улыбается. Дима и возможный разговор исчезают где-то вдалеке, хотя Антон все еще слышит, как рядом чиркает зажигалка. Весь его мир — в этой улыбке, в Арсении. Антон просто его любит.