Ночные зарисовки первой любви

Прогуливая по темным улочкам Парижа, Антон то и дело вяло вдыхал и выдыхал грязный воздух города. Приезжая сюда, он и не думал, что после окончания обучения останется здесь жить, не его это место, красивые картинки всегда отличались от реальности. Но это куда лучше, чем оставаться в старой, потрепанной квартире Воронежа. Город осыпан звездами и сверкающими огнями, что казалось бы, навивали вдохновение, но желание взять в руки кисть – так и не появилось, осталось в затуманенном воспоминании, когда он был так отчаянно влюблен во Францию, отчаянно влюблен в искусство, это вселяло счастье, которого он наконец постиг. Но в один миг, все пропало, в городе все чаще мелькал мусор, башня казалась лишней, люди стали злее, искусство потеряло смысл. Закуривая сигарету от французского бренда, что даже не хочется выучивать, оно вовсе не интересует, а тяга к курению усиливалась с каждым днем, словно это заменит художество, сможет сотворить больше красок, раскрасит серый мир. Глубокая ночь больше не вызывала романтики, а бессонница отчаянно напоминала о себе. В окнах мелькали фигуры, кружились в танцах, сидели за столом, громко смеялись, целовались и курили. Несколько человек даже взглянули на юношу, вяло улыбаясь, кажется, в них проснулась некая жалость, такая не нужная, становилось только хуже. До тошноты, до жжения в горле, до навязчивой идеи уехать. Но после нескольких шагов, зайдя в глубь, он заметил несколько лампочек, светящих таким теплым светом, что никогда Антон не встречал, было в этом что-то манящее, заставляло сердце трепетать, и под чувством некой эйфории, он подошел чуть ближе. Кофейня, маленькая, с этими прелестными огоньками, что хоть и тускло, но так красиво освещали два стола с четырьмя стульями, двое на каждый, дверь не большая, с деревянной оправой, окна наоборот – большие, с рамками, что особо не привлекали внимания. Внутри горело несколько ламп, но находясь на довольно далеком расстоянии, Шастун вовсе не мог понять, что находится внутри. Остается одно, дабы погубить любопытство – стоит зайти. Открывая дверь, пред Антоном предстает несколько столов, множество книг, цветы, и барная стойка, а рядом с ней несколько полочек с пирожными. – Bonjour! – проговаривает незнакомец, поднимая ладонь. Глаза его светятся, улыбка заставляет улыбнуться в ответ, темные волосы, прикрывающие брови, слегка завивались на концах, розовый свитер, от самого бариста становилось внутри необычно приятно, хотелось подойти ближе, изучить каждую деталь его лица, взять холст и… – Ебать, ой, да ладно, он не понимает меня. Это, господи, – Антон тихо посмеивается, подходя ближе. – Бонжур, месье! – проговаривает с акцентом, хоть говорит на французском несколько лет, кажется, незнакомец вовсе свел его с ума. – Вы были не правы. – отвечает мужчина, склоняя голову вбок, вдруг стало неловко. – Я не француз. Но после слов последовала улыбка, что навеяла спокойствие, давала понять, что ничего странного здесь нет. Это хорошее, дружеское начало. – Простите, сделаете мне… – Шастун слегка призадумался, глядя на меню, что весело на стене. Бариста молча смотрел, не отрывая взгляда, от чего становилось не по себе. Словно тебя ставят в неудобное положение одними глазами, что кстати сильно выделялись среди всей темной атмосферы, не считая яркого свитера, но тот сам подчеркивал ясно голубые глаза, с бликами от ламп. – Капучино. Точно, да, капучино, ммм. – Антон улыбается, а мужчина кивает, принимаясь за заказ. Внезапно, желание заговорить с ним было выше стеснения. – Как вас зовут? – ответа не последовало еще несколько секунд, и юноша готов было уйти, дабы избавить себя от чувства неловкости перед бариста, что так сразу его заинтересовал. Вдруг, появилось… вдохновение? Неужели, это муза, самая настоящая? – Арсений. – мужчина не смотрит, занимаясь своей работой, только быстро улыбается, но тут же скрывает ее, сосредоточившись на кофемашине. – А я Антон. – трудно сдержать улыбку, один только вид Арсения давал волю фантазии, что так и вырисовывала его на несуществующем листе бумаги, столько набросков в голове, что становилось плохо. Спустя несколько минут капучино был готов, расплатившись, Антон все никак не мог заставить себя уйти. Недоговоренность его в особенности раздражала. – Можно я буду вас рисовать? – сердце стучит быстрее, дыхание так же ускорилось, лишь бы не какой-нибудь глупый приступ, лучше смерть, только не такой позор. Бариста несколько секунд смотрит вниз, закусывая нижнюю губу, находясь в раздумьях. Осталось только послушно ждать, отпивая напиток, дабы как то себя занять, не давая мыслям нагнать его. – Можно. Думаю да, мне так одиноко здесь. – с горечью произносит Арсений, смотря в глаза напротив, щуриться слегка. – Не вижу у вас с собой бумаги с карандашом. Действительно. Шастун вовсе не думал рисовать, желание так давно пропало, что и надежды не осталось. – Пошлите ко мне. – мужчина посмотрев на часы, соглашается. – Почему вы работаете так долго? – Эта кофейня моя. Я люблю по ночам ждать гостей, не считая пьяниц, что ищут где посидеть. Благо, сила позволяет их вывести. – и пусть Арсений был в свитере, было заметнее, что он явно массивнее Антона, хоть и ниже на несколько сантиметров. Они же не главное, верно? – Поэтому, было интересно во сколько ко мне пришло чудо. Вначале, юноша и не понял, в чем был смысл данной фразы, но через несколько секунд, вдруг залился краской, не понимая собственные чувства. – Пошлите. *** Квартира у Антона относительно маленькая, студия, что довольно удобно для холостяка, было не убрано вовсе, парень не ждал гостей, поэтому почесав затылок, он виновато взглянул на мужчину. Несколько кофт разбросаны по комнате, носки валялись в районе кровати, окно на распашку, тарелки грязные, постель мятая, вдруг стало только хуже. – Давайте я приберусь! Прошу прощения, я и забыл, как у меня грязно. – садясь на корточки, Антон убирал одежду, несколько окурков, что случайно упали на пол. – Я помогу. – Арсений слегка прибрался на столе, вовсе не брезгая, в квартире стало намного чище, можно было выдыхать. – Знаете, меня вовсе не пугает бардак. Вы же художник! А это – ваше искусство. – Так завуалировано и красиво никто не называл мой срач. Спасибо. – Шастун не сдерживает легкого смешка, принявшись вытаскивать свой старый блокнот, с потрепанной обложкой, и несколько карандашей разных уровней мягкости. Спустя пару мгновений, они оба сидели на кровати, пока Антон рылся в шкафу, мужчина застелил постель, подумавши, что тому это будет приятно. Держать блокнот стало так непривычно, что юноша несколько раз, чуть ли не выронил его из рук, Арсений, в свою очередь, молчаливо ждал. – Вы курите? – первый эскиз был в голове Антона настолько ярким, что хотелось как можно скорее зарисовать мужчину, как тот держит в руках сигарету, затягивается, прикрывает глаза, приподнимает голову, как несколько прядей свисают, челка прикрывает ухо, ноги в позе лотоса – вот оно! Это точно оно! – Вижу по вашим сверкающим глазам, что вы хотите услышать положительный ответ. Да, курю. – от радости художник слегка подпрыгнул, вновь чуть не выронив блокнот. И вот, момент истинны, он аккуратно выводит на листе бумаги очертания лица его нового знакомого, его длинные ресницы, несколько родинок на шее, одна на мочке уха, совсем маленькая, но она обязана быть на его рисунке, каждую прядь хотелось передать, пальцы длинные, элегантно смотрятся на сигарете, что так ярко сгорает, свет от лампы светит прямо на лицо Арсения, освещая его еще краше, тени казались такими утонченными, такими томными, в особенности в районе шеи, отчего становилось плохо. Благо, все шло так хорошо, что тишина больше не пугала, вдруг нахлынула долгожданная сонливость, на часах стукнуло три ночи, рисунок был закончен. – Так меня еще никто не рисовал. Хотя, меня никогда не рисовали. – такие слова вовсе поразили Антона. – Как? Как можно вас не рисовать! – Арсений мягко улыбнулся, докуривая сигарету. После, отложив ее в сторону, повернулся лицом к художнику, вглядываясь в него. Столь внимательно, словно искал ответы на свои самые сокровенные вопросы. – Давайте перейдем на ты. Не люблю я эти уважительные тона. Я хочу выпить. – Шастун, отложив блокнот, отошел к мини бару, где хранился алкоголь, который был так ему не интересен до этого часа. – Вино красное любишь? – спрашивает парень, не поворачиваясь к Попову. – Люблю. *** Шесть утра, было нарисовано еще семь набросков, каждый был так очарователен, что Арсений долго рассматривал детали. За время их провождения вместе, они много говорили о книгах, музыке, что так манила их двоих, о машинах, которые были любимы их отцами. Уже начинает светать, совсем скоро ночь пройдёт, наступит день, сияющий, осенний день, он будет наполнен красками. Самими яркими. – Арс, ты, кажется, мое вдохновение, я хочу сказать одну глупость. – немного помолчав, Антон все наблюдал за движениями нового друга, тот вновь повернул голову, стряхнул волосами, подправил одну прядь, сел ближе, вдруг почувствовался запах его парфюма, что немного сводил с ума, губы тонкие, бледные как смерть, нос слегка покрасневший, взгляд туманный, цвет глаз серый с голубыми оттенками, они менялись на протяжении всей ночи, что завораживало сильнее, хотелось смотреть, дабы уловить новые цвета. Внезапно, с первыми голубыми отблесками неба, с первым проездом автобуса, Попов казался намного красивее чем был, заманивал в свои сети, от них нельзя было увильнуть. – сначала я думал, что les consolation des arts*, а сейчас, мне кажется, что les consolation en toi*. Они молчали, время длилось ничтожно долго, Антон внезапно ощутил странное чувство, что давало ему понять, чего он хочет. В квартире стало совсем светло, настолько, что глаза вовсе отвыкли от дневного света, а спать захотелось еще сильнее. И перед тем, как он погрузится в сон, он должен сказать себе это. Сказать себе фразу, которую он немного боится. Он влюбился с первой ночи. Без сомнений. – Мне хочется… – Арсений слушает внимательно, даже слишком, он кажется еще ближе, словно, и он что-то чувствует, как это странно. – Поцеловать тебя. Шепот, хоть это не обязательно, румянец на щеках, улыбка, внезапно появившейся из ниоткуда, некое волнение, охваченное волной чувств. – Целуй. Пусть будет это неправильно, мы знакомы столь мало. Но пожалуйста, целуй. Целуй как умеешь, целуй как пожелаешь, прошу! – театрально высказывается Попов, скрывая улыбку. И Антон целует, берет ладонями его щеки, притягивает к себе, двигает языком по зубам и небу, прижимает к себе, доходит руками до волос, оттягивает пряди, гладит шею, Арсений отвечает с тем же желанием, кладет ладони на плечи, вдруг вставшего, возлюбленного, вовсе садится на колени, почувствовав, что действительно хочет быть ближе, ближе и ближе, лишь бы потрогать, прогладить, причмокнуть, сделать приятнее. – Я не буду говорить, что люблю тебя. Я не буду говорить, что хочу жить с тобой. Но я знаю, чего действительно скажу. – Попов с Шастуна не слезает, смотрит с интересом, облизывает губы, а тот, в свою очередь, берется руками за его талию, внимательно вглядываясь в глаза напротив, теперь они вновь ясно голубые, с синим, морским оттенком. Этот цвет он намешает красками. – Я хочу узнать тебя, я хочу говорить с тобой, я хочу сходить с тобой на свидание, подержать за руку, познакомиться с твоими родными, полюбить тебя как это делают все. Не хочу быть влюбленным в твою внешность и в первое впечатление. Арсений соглашается, улыбается ярко, целует еще один раз, обнимает крепко. Антон мгновенно засыпает, обнимая в ответ. Хоть сидя спать неудобно, бессонница наконец прошла, он проспит еще сутки, а Попов никуда не уйдет. Сделает чай, уложит, укроет, улыбнется своим мыслям, и будет терпеливо ждать.