Once upon a time…

Она не двигалась. Не потому что не могла — нет. Потому что само движение было бы слишком человеческим, а в её теле не осталось ничего от человека. Только оболочка, кусок плоти. Комната была белой, до омерзения белой, словно забвение. Свет резал глаза, хоть веки оставались закрытыми. Кто-то говорил. Голоса…Один механический, ровный, словно читающий протокол. Другой — натянутый, жалкий. — Сознание на грани. Вскрытие памяти даёт отклик. Оставить в фазе. — Эйра, ты нас слышишь? Дай ответ. Но тело не отвечало. Только грудь едва заметно вздрагивала, словно сопротивляясь самой функции дыхания. Что это? Жизнь? Или её издевательская имитация, сохраненная лишь ради очередного изменения? А затем – удар. Изнутри. Пульс, но не сердечный, нет. Совсем другой. Он прошел по костям, словно ледяной яд, быстро поднялся к голове и взорвался где-то в черепе, оставив после себя эхо. Эйра не закричала. Её рот не двигался. Но внутри неё звучал вопль — раскалённый, мучительный, бессловесный. Камеры завибрировали, а металл застонал. Один из учёных отлетел в стену, оставив после себя звук, похожий на падение сырой плоти на кафель. — Немедленно прекратить! Активация пульсного отклика. Отклонение от протокола. Они паниковали. В их надменных голосах теперь звучала неуверенность. Я здесь. Ближе. Сюда. Шепот вновь зазвучал в голове, пробиваясь словно через толщу воды, сквозь забвение. Ака была где-то далеко. Глубоко. На самом дне внутреннего океана, где не существует времени, только глухой звон и пульс, не совпадающий с сердцем. Глаза открыты — но не видят. Тело — здесь, но не её. Баки увидел её в темноте. Она сидела на коленях, спина сгорблена, а взгляд стеклянный. Ни дыхания, ни звука. Лицо залито холодным светом, исходящим от люка в нескольких метрах от них. Барнс подскочил и опустил рядом, а затем схватил за плечи и резко встряхнул. — Эйра. Ноль реакции. — Ака! Голос сорвался, стал резким, почти угрожающим. Руки сжали её сильнее. Ака качнулась, но взгляд – все еще мимо. Баки стиснул зубы, обхватил её лицо ладонями и наклонился почти в упор. — Не смей. Возвращайся. Словно на дне сознания Эйры что-то дернулось. Едва заметно. Ака моргнула. Один раз, потом второй. Как будто только что всплыла со дна, где лежала целую вечность. — Джеймс? — хрипло прошептала она. Он опустил руки от её лица, а в глазах едва заметно мелькнуло облегчение. Но Баки отвернулся, как будто это ничего не значило. — Я был готов тебя ударить. — Спасибо, что не пришлось. В узкой, гулкой полости вентиляционной шахты, где каждый выдох отдавался в стенки тускло вибрирующим эхом, они продвигались медленно, словно нарушая не только тишину, но и саму ткань этого мертвого пространства. Металл под локтями был холоден, а воздух, затхлый, пропитанный пылью, казался неподвижной тяжелой материей. Баки замер первым. Его ладонь поднялась в знак остановки, и Ака была вынуждена подползти ближе, почти впритык, прижимаясь плечом к его телу, вынуждено, потому что больше пространства не оставалось. Всё здесь сжимало, давило. Он не отодвинулся, так что Ака не решилась сделать это первой. И в этот момент, оказалась так близко, как, возможно, не была ни к кому за последние годы. Его тело рядом – живое, теплое, от него исходил слабый запах металла, чего-то резкого, почти стерильного, а еще отголоски его парфюма. Дыхание Баки ощущалось на её щеке, а ее собственное – сбилось, стало поверхностным, рваным. В груди начала подниматься волна чего-то неясного — стеснительности, чуждой ей, или беспокойства, возникшего не из-за тишины, не из-за миссии, а только из-за него. Из-за того, что между ними не было ни простора, ни брони, ни роли. Лишь тело к телу, движение к движению, пульс к пульсу. И в этой узкой, клаустрофобной близости что-то внутри нее дрогнуло – не страх, не влечение, а, возможно память о прикосновении, которая давно покрылась пылью. Баки, не бросив взгляда, лишь едва повернул голову, указав жестом вперёд. Она кивнула, так же молча, и подалась немного вперёд, настолько, насколько позволяла жестяная утроба трубы. Люк был всего в нескольких сантиметрах. Они вместе, почти синхронно, наклонились к нему, заглядывая сквозь вентиляционные отверстия. Их головы коснулись друг друга, и Ака на миг замерла — не от удивления, нет, а от того, как быстро ее внутренний ритм сбился. Ей показалось, что его пульс отдался у неё в виске. То, что открылось перед ними, не имело запаха, но имело вес. Вес тишины. Вес пустоты. Лаборатория. Холодное помещение, залитое мутно-голубым светом, исходившим от криокамер, выстроенных полукругом, словно в мрачной пародии на церковный хор. Панели, компьютеры, приборы — все они работали, все светились, как глаза тех, кто продолжает наблюдать, даже если тела давно нет. Но людей там не было. Ни следа движения. Ни одного голоса. Только мерцание, будто само время остановилось. Наверху, где-то в стороне от этого безмолвного зала, скрипнула стальная балка. Сэм. Он остался наверху, на позиции, следит за периметром. Но здесь, в этом нижнем слое, под слоем продуктов, машин, складов – здесь уже не было плана. Здесь было то, что прятали от всех. Баки не сказал ни слова. Он продолжал смотреть в отверстие люка, будто пытался прочесть в этой ледяной пустоте не просто детали помещения, а намерения самой системы. И вдруг что-то в нём изменилось — не выражение лица, не дыхание, а внутренний вес, который Ака ощутила даже прежде, чем он двинулся. Он выпрямился насколько позволял узкий туннель, подался вперёд, и резко, без сигнала, без предупреждения, ударил кибернетической рукой в край люка. Металл поддался с глухим, коротким стоном, как рана, слишком долго закрытая. Второй рывок — и створка, искривленная, выпала вниз, стукнувшись об пол. Ни тревоги, ни света. Только пустой хлопок, утонувший в электрическом гуле приборов. — Вперёд, — бросил он, срываясь вниз первым, как камень в бездну. Ака не колебалась. Она скользнула следом, мягко, точно, приземлившись на ноги рядом с ним. Пятки глухо стукнули об бетон. Воздух холоднее, чем в трубе. Здесь пахло замкнутостью, хлоркой, чем-то едва уловимо химическим. Баки шёл первым, тихо, но стремительно, Ака за ним, сжимая рукоять кинжала, но не от страха, а от того, что внутри неё всё звенело от напряжения, как струна, натянутая на пределе. Криокамеры. Сначала одна. Затем другая. Выстроенные полукругом как гробницы, в которых не покоятся, а ждут. Сквозь прозрачные панели видны люди. Или то, что когда-то было людьми. Мужчины. Женщины. Их лица искажены. Закрытые глаза. Капельницы. Сердечный ритм медленный, точный, как маятник. На шее каждого метка. Буквы. Коды. Один с вживленными стальными полосами вдоль позвоночника. Другая с аугментированным плечом. Они были не похожи на неё. Больше машины, чем плоть. Они были созданы. И всё же, во всём этом, что-то отзывалось. Что-то, от чего хотелось отступить, но Баки не отступал. Он продолжал идти, шаг за шагом, через полутемное помещение, будто вёл их к чему-то, чего не хотел вспоминать, но не мог не найти. Ака следовала. Её сердце отбивало неровный ритм, а воздух словно загустел. И вот последняя капсула. Она стояла чуть в стороне. Не в ряду. Не в порядке. Вокруг неё больше кабелей, больше приборов. Мониторы, как змеи, обвившие основания. Свет какой-то другой. Мягкий. Почти прозрачный. Не голубой, а едва фиолетовый. Ака остановилась, не подойдя вплотную. Что-то в ней уже знало, что находится внутри. Баки тоже замер. Воздух был неподвижен. Даже машины словно притихли. Ни один из них не сказал ни слова. Ака стояла ближе, чем хотелось бы, и всё же не могла отвести глаз. Камера, залитая мягким светом, подрагивала в ритме какого-то невидимого дыхания, словно сама капсула дышала вместо лежащей в ней. Стекло было покрыто тонкой пленкой инея, но не настоящего, а того, что возникает от холода, который не измеряется термометром, а только внутренним дрожанием. Знакомый до боли холод. Внутри лежала девушка. И на первый взгляд — она, Ака. То же телосложение. Те же ключицы, но очерченные слишком резко. Волосы чуть короче, темнее, но волны их напоминали её собственные, как будто это отражение. Кожа бледнее, а лицо спокойное, слишком спокойное, как у мёртвого, И всё же… что-то чужое в этом лице. Тонкая асимметрия. Разница в веках. Угол подбородка. Это не она. И тогда Ака увидела детали. На плечах, под кожей, прямо под тонкой тканью госпитального костюма — вживлённые элементы. Металлические сегменты, уходящие вниз, в спину, как нити арматуры. На ключице был порт, чуть светящийся, с мерцанием сигнала. Пальцы самые обычные, но на одном запястье шла узкая полоса серебра, встроенная, будто браслет, который нельзя снять. Она была человеком, но созданным в лаборатории. И этим она была ближе к Аке, чем кто-либо. И всё в ней вызывало у неё ощущение сбоя. Мир чуть накренился. Сначала это было, как тонкий звон в затылке. Потом резкий толчок в висках, пульс, как удары молота. Грудь сжалась. Воздух стал густым, как будто его наполнили дымом, которого нет. Ака шагнула назад, ладонь невольно прижалась к животу – рефлекс, защитный, детский. Боль сжала череп, как будто изнутри кто-то пытается разжать её голову пальцами. Головокружение, слабость, мягкая паника, растекающаяся под кожей. Она схватилась за стол, рядом с капсулой, но не сразу заметила, что стиснула его так сильно, что костяшки побелели. На табличке надпись: «Прототип Э-2. A.R.Y.A» Баки, стоящий чуть в стороне, не двинулся сразу. Он смотрел в камеру долго. Но он не сказал ни слова. Только тихо выдохнул, резко повернулся к одному из рабочих столов, уставленных бумагами, папками, планшетами. — Ищи что-нибудь с её именем, — бросил он. Ака не ответила. У неё не хватило бы дыхания. Она чувствовала, как её собственный пульс синхронизируется с пульсом капсулы. Баки выдергивал одну папку за другой, стягивал резинки, просматривал листы. Печатные имена. Графики. Имена. Цифры. Он брал только то, что казалось важным. Остальное отбрасывал молча, с почти злой точностью. Ака продолжала смотреть на капсулу. И у неё было странное чувство, что глаза девушки вот-вот откроются. Баки провёл рукой по столу, отодвигая в сторону пустые папки, прозрачные планшеты без заряда, коробку с стерильными перчатками. Всё казалось новым. Лишь одна вещь – бумажная, тяжёлая, лежала в тени, будто её забыли, или наоборот, оставили специально. Он потянулся к ней, чувствуя, как хрустят перчатки от напряжения пальцев, и вытащил тонкую, изломанную временем папку, бумага на сгибах была пожелтевшей. В верхнем углу стоял штамп, полустертый символ ГИДРЫ, расплывшийся чернилами, На обложке — жирным: E-2 / ЭЙРА (ARCHIVED COPY) Он открыл её. Страницы хрустнули. Бумага была старой, но отпечатки резкие. Кто-то напечатал это совсем недавно. Это была копия, восстановленная, возможно, из оригиналов, которых уже не существует. Но информация была подлинной. ИМЯ: Эйра Обозначение: Объект E-2 / “Аэрогенный носитель второго поколения” Пол: Женский Возраст на момент активации: @#! лет Местоположение извлечения: [зашифровано] Генетический код: Совпадение с ██% образца №781 (не раскрыто) Наблюдаемые способности: — манипуляция локальной плотностью воздуха, — реактивное отталкивание, — сенсорная чувствительность к колебаниям давления, — кратковременная остановка поступления кислорода в дыхательные пути противника. Примечание оператора: Объект проявляет нестабильность в эмоциональной фазе. Фиксированы случаи самопроизвольной активации в состоянии REM-сна. Отклонение 7-Е привело к обрушению изолированной камеры. Связь с проектом “Зимний Солдат” — предмет внутреннего расследования. Рекомендация: хранить в криостазисе. Не активировать. Баки задержал дыхание, сжал челюсть. Он провёл пальцем по нижнему краю, оставляя невидимый след. Позади, в глубине зала, капсула Э-2 мерцала фиолетовым. Ака не сразу осознала, что рука её поднялась; движение было не столько осознанным, сколько бессознательным, будто не волей, а внутренним зовом, дрожащим в каждом нерве, в каждом выдохе, в каждой струне под кожей что-то тянуло её вперёд — к стеклу, к капсуле, к той, что лежала внутри, безмолвная, чужая и всё же непостижимо знакомая. Пальцы, вытянувшись, коснулись поверхности; лёгкое, осторожное касание, сквозь которое, как ей вдруг показалось, пробежал ответный ток, крошечный разряд, не физический, но ощущаемый ясно, пугающе ясно, где-то в глубине позвоночника. И именно в этот миг, когда под её ладонью стекло чуть дрогнуло, будто вздохнуло в ответ, что-то произошло. Щелчок. Глухой, короткий, но безошибочный. А потом — всё одновременно. Рёв сирены, разорвавший тишину, как нож – шёлковую ткань. Красный свет, разливающийся вспышками по бело-синему помещению. Тот самый момент, когда безмолвие становится преступлением, и всё, что казалось спящим, пробуждается. Баки среагировал так быстро, что ей даже не хватило времени испугаться. Он был рядом в одно движение, как если бы сам воздух вытолкнул Барнса к ней, и его рука, твёрдая, не терпящая возражений, сжала её запястье, отдёргивая в сторону с такой силой, что на мгновение всё внутри неё отшатнулось вместе с телом. — Что ты сделала? — раздраженный шепот, почти неслышимый, но в этих двух словах тяжесть, вес сдержанного страха, злости, не на неё, а на сам факт того, что что-то пошло не так. Ака молчала. На стекле, где секунду назад лежала её ладонь, теперь мигал отпечаток, будто система не только зафиксировала прикосновение, но признала его. Как своё. Как разрешение. — Быстро. Наверх, — коротко бросил Баки, уже отступая к вентиляционному люку. За считанные секунды исчезли остатки прежнего спокойствия. Сирен не смолкала, лишь становилась громче, нарастала, как прилив перед штормом. В воздухе чувствовалась вибрация: что-то включалось. Он рывком сдёрнул крышку с проёма, подхватил Аку под рёбра, поднял, словно толчком ввысь, и она, не споря, вцепилась пальцами в край, подтянулась, проползла внутрь, чувствуя, как руки едва держат, как дрожит металл под ладонями, как всё, что казалось нерушимым, теперь вот-вот сорвется вниз. Баки последовал за ней, резким, точным движением, почти в прыжке. Он втянулся внутрь шахты и захлопнул за собой люк, приглушив вой, хотя и не смог скрыть от них звука – резкого, металлического вздоха, что донёсся снизу. Кто-то вошёл. Они вовремя ушли, но уже слишком поздно. Ака, тяжело дыша, лежала на животе, сжимая зубы, чувствуя, как вся она ещё там, внизу. Ладонь пульсировала. Где-то внутри груди тоже. И это было не сердцебиение, это был отклик. Она не помнила, как они вернулись. Вернее, помнила, но так, как вспоминают горячку: не последовательность, а пульсирующие, болезненные отрывки, образы, вспышки, рваные куски пространства, не склеенные между собой логикой, а страхом, яростью и болью. В памяти был грохот, глухой и всепоглощающий, как будто всё пространство рухнуло на них разом: стрельба из-за углов, крики, чужие и свои, хриплый, сорвавшийся голос Баки, который, кажется, звал её по имени, или просто рычал, чтобы не дать ей упасть. Была сирена. Нет. Десятки сирен, сливающихся в один вой, за которым не слышно ни сердца, ни разума. Она бежала. Не ногами, а телом, которое двигалось само. В одну секунду металлический пол под ногами, в другую, небо, обрыв, ветер, несущий запах гари и грохота. Где-то в этом небе, над ней, перед ней, рядом, промелькнул Сэм, чернеющее тело с красными контурами, крыльями, что разрезали воздух, как лезвия, и глаза, в которых на миг было волнение. Кто-то стрелял в них, по ним, мимо. Ака помнила, как её пальцы сжали оружие, как будто это не сталь, а спасение, как она нажимала на курок. Баки тащил её. Или она тащила себя за ним. Не разобрать. Она спотыкалась, падала, поднималась. Ноги уже не чувствовали земли. Руки обжигало. Где-то рядом кто-то кричал, как умирающее животное, и ей казалось, это она, это её голос, вывернутый наизнанку. А еще был свет. Ослепляющий, белый, как надлом. И тьма за ним. Короткая. Мгновенная. Как потеря пульса. А потом…Покой. Поначалу неуверенный. Тихий, как ложное утешение. Как боль, отступившая не потому что прошло, а потому что тело больше не могло чувствовать. Ака лежала. Сначала просто осознала это. Затем поняла: под ней матрас, над ней потолок. Стены тусклые, металлические, не белые, но серые. Всё дрожало, но едва уловимо, словно всё помещение плыло по воде, и она вместе с ним. Тело ватное, во рту сухость, а в висках тишина, которая только притворялась покоем. Она не могла сразу сказать, где находится, кто рядом, жив ли кто-то. Только один звук наполнял её – это ровное гудение воздуха, стабильное, как сердцебиение машины. Ака открыла глаза. Она была на авианосце. Но чувствовала себя так, словно часть её осталась там, подземном отсеке, у стеклянной капсулы, у лица, что было её, но не было ею. Комната оставалась такой же тихой, как в ту первую минуту пробуждения, и всё же тишина уже была иной, не безжизненной, а наполненной присутствием, едва уловимым, как перемена в воздухе перед грозой. Ака лежала, не двигаясь, не потому что была слаба, а потому что в каждом мускуле, в самом напряжении неподвижности, было что-то внимательное, как у зверя, почувствовавшего шаги ещё до их звука. И шаги раздались. Сначала почти неслышно, как если бы подошва касалась пола не с весом человека, а с тенью. Потом чуть увереннее. Скрип металлической двери был мягким, словно кто-то заранее смазал петли, чтобы не спугнуть тишину. Она не повернулась, но знала — это он. Баки вошёл, как всегда без лишних движений, с той хищной плавностью, в которой было больше внутреннего напряжения, чем расслабленности. Он не говорил. Просто подошёл. И сел на край кровати, так тихо, так медленно, что матрас даже не скрипнул, а только чуть прогнулся под его тяжестью. И всё же, когда он это сделал, пространство изменилось: оно стало меньше. Теснее. Горячее. — Ты не сразу очнулась. Сказал Баки негромко, голосом, будто бы усталым, но не уставшим, и взгляд его, если бы Ака подняла глаза, был, как пепел, оставшийся от пожара, который ещё дымит где-то внутри. — Мы думали, ты не придёшь в себя. Или не совсем собой. Он не смотрел на неё напрямую, его глаза скользнули по её руке, по щеке, по горлу, не задерживаясь, как если бы ему было проще видеть всё, кроме самого взгляда. А потом, будто бы случайно, он прикоснулся. Только подушечками пальцев. Только к тыльной стороне её ладони. Словно проверял — тёплая ли. Живая ли. Но в этом невинном жесте было нечто большее, слишком задержанное, слишком точное, слишком намеренное. И её сердце отозвалось вспышкой, как от пощёчины, но не боли, а от внутреннего жара, пронзившего грудную клетку. Баки не убрал руки сразу. Он сидел так же, не меняя позы, будто бы весь этот момент часть чего-то привычного, и в этом был главный обман: он не был таким. Никогда не был настолько мягким, настолько спокойным, настолько близким. И всё же он был. Здесь. С ней. — Ты говорила во сне, — сказал он, чуть тише, ближе. Его голос стал глубже, теплее, обволакивающе опасным. — Я не всё понял. Только имя. Он склонился чуть ближе. — Эйра. Что значит “Aetheria”? Ака вздрогнула. И не от вопроса. А от того, как легко он произнёс это имя, как будто сам его знал. Как будто оно было его. Воздух между ними натянулся, как струна. Жар поднимался от живота к горлу, не пульсом, волной, и всё внутри неё стремительно отказывалось от логики, от памяти, от осторожности. Баки сидел близко. Слишком близко. И в этот момент всё казалось правильным. И страшным. Потому что что-то в его лице не совпадало. Как будто кожа была та же, но взгляд… был слишком уверенным, слишком спокойным, слишком не Баки. Ака медленно поднялась, словно возвращаясь изнутри собственного тела, в котором всё ещё эхом отдавался гул сирен. Она села, упершись руками в простынь, ощущая, как ткань под ладонями кажется наэлектризованной. Сердце билось глухо, сдавленно, будто где-то между рёбрами находилось нечто, что хотело вырваться, но не смело. Баки не шелохнулся, он по-прежнему сидел рядом, почти не касаясь, но его присутствие обволакивало её как пар, как внутренний огонь, будто он был не человеком, а состоянием, которое накрывает внезапно, без разрешения. Ака повела плечами, переводя дыхание, и, не глядя на него, тихо заговорила. Забредила… — «Aetheria»… — она выдохнула это имя, как молитву, как приговор. — Это не просто кодовое название… Это было во мне. Не только имя — оно звучало как часть… моей сути. Как будто я была… оттуда. Из неё. Но она не договорила. Баки, не прерывая её словами, только двинулся ближе, чуть развернувшись, и его ладонь, до этого покоящаяся на его колене, медленно поднялась к её щеке. Прикосновение было тёплым, настойчивым, но не резким, и в том, как он скользнул пальцами по линии скулы, было нечто завораживающее, как будто он касался не кожи, а самого дыхания. Ака замерла. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был сосредоточен на её шее, ключице, на тех изгибах, которые сейчас, в мягком полумраке, казались уязвимыми и недоступными одновременно. И он наклонился. Медленно. Почти лениво. Но в этом движении была стальная уверенность. Его губы коснулись её шеи. Сначала едва, как будто он спрашивал разрешения без слов. Но потом жарко, глубже, влажно, и дыхание его легло на её кожу, как расплавленный металл, мягкий, но оставляющий след. Ака не сказала ни слова. Она выдохнула, и этот выдох дрогнул, предательски сбился, будто тело решило сказать за неё: «да». Баки продолжал. Его руки пошли ниже, одна легла на её бедро, крепко, уверенно, пальцы сжали ткань, будто он хотел ощутить, что она здесь, а другая обвила её талию, затягивая в тишину между ними. Он подтянул её к себе, легко, но без тени сомнения, как если бы её место всегда было здесь, в его руках. Ака не сопротивлялась. Не дрожала. Она чувствовала пульс в шее, жар в груди, дрожь под кожей, и всё это было не страхом. Это было узнавание. В этом касании, в этой тишине, в этом поцелуе было больше честности, чем в любой речи. Он не говорил, и, наверное, не мог бы, даже если бы захотел, потому что всё, что было в этом моменте, требовало тишины, глубокой, затаённой, той, в которой не существует слов, только касание, только дыхание, только огонь, медленно поднимающийся от сердца к губам, от кожи к внутренней дрожи, к тому пределу, где уже невозможно отличить желания от боли. И в этой тишине, когда Ака подняла к нему взгляд, наполненный не вопросом, а молчаливым согласием, он наклонился, мягко, но без нерешительности, и их губы встретились. Сначала осторожно, как если бы они оба не были уверены, реальны ли. Прикосновение было таким лёгким, что его можно было бы счесть сном, и всё же, в нём было напряжение, туго свёрнутое внутри, как сдерживаемый вздох, как импульс, который долго ждал выхода. Он прижался чуть крепче, и её губы разомкнулись, не как уступка, а как ответ, естественный, выстраданный, будто всё это время она держала дыхание только для того, чтобы отдать его ему. Баки поцеловал её глубже, уверенно, горячо, и тогда – языки встретились, скользнули друг о друга, ощупывая, пробуя, с той хищной нежностью, которая не просит, но берёт, сдерживая силу в грани, но лишь до той степени, пока это ещё возможно. Ака почувствовала, как её руки сами собой вцепились в его плечи, сжались, будто хотели втянуть его в себя, растворить это расстояние, которое их всегда разделяло. Он опрокинул её, не резко, медленно, намеренно, будто хотел прочувствовать каждый дюйм тела, прежде чем положить его вниз. Спина Аки коснулась матраса, горячего от её собственного тела, а поверх лёг он, не всем весом, но достаточно, чтобы она почувствовала: он здесь, он над ней, он в каждом нерве. Его взгляд, горячий и затенённый, был ближе, чем воздух. Руки его скользнули под её рёбра, ладони уверенно прошлись по бокам, к талии, остановились на её бёдрах. Пальцы сжались, жадно, твёрдо, как будто именно здесь он нашёл опору, и от этого у Эйры закружилась голова, не от положения тела, а от того жара, что вспыхнул под кожей, растёкся по животу, по груди, по горлу, и стал тем, что невозможно сдерживать. Она хотела распахнуться, отдаться, сбросить ткань, как кожу, чтобы между ними не было ничего, даже воздуха, даже тени. Пальцы на её поясе дрогнули, и её собственные руки метнулись к его затылку, притягивая его снова, с той жаждой, которую невозможно сыграть, которую нельзя симулировать, потому что она рождается в глубине. Она не успела осознать, в какой момент лёгкость прикосновения переросла в голод. Не поняла, когда его руки, ещё недавно обнимающие осторожно, как будто он боялся разрушить что-то невидимое между ними, вдруг стали держать так, будто хотели увериться в её реальности, как если бы плоть под его пальцами была доказательством того, что всё происходящее не мираж, не ложь, а живое, жгучее, настоящее. Баки целовал её так, будто хотел проникнуть не в тело, а в суть, в саму сердцевину, в ту самую точку, откуда рождается дыхание. Его губы с жадностью накрыли её снова, теперь уже не терпеливо, а требовательно, и язык скользнул внутрь, касаясь её, мягко, но настойчиво, не задавая вопросов, отвечая за неё. Ака прижалась ближе, так, как будто этот поцелуй был глотком воздуха, как будто, не сливаясь с ним, она задохнётся. Он потянул её вниз, вдоль матраса, нависая над ней, вжимая в ткань, как волна вжимает берег, без права на отступление. Руки его скользнули по спине, ладони уверенно прошли вдоль лопаток, ниже, к талии, и там, пальцы, привычно уверенные, начали искать шов её костюма – белого, тонкого, облегающего, как вторая кожа, той самой, что всегда защищала её в бою, но теперь вдруг стала помехой, барьером, раздражающим препятствием. Он провёл ладонью по её боку, задержал дыхание, и ткань подалась, нежно, словно сама уступала. Баки потянул за ворот, обнажая ключицы, шею, грудь и взгляд его стал темнее. Не голодным, нет, а жадным до прикосновений, как будто он ждал этого больше, чем любого боя. — Тебя слишком много, — прошептал он, и голос его был хриплым, глубоким, неуверенно усталым. — И я всё ещё не насытился. Он развернул её, быстро, резко, одним уверенным движением, как если бы в ней было не хрупкость, а сила, которую он хотел согнуть, подчинив себе. Её лицо коснулось простыни, дыхание сбилось, грудь сжалась в жарком порыве, а его руки сжали её бёдра. Пальцы прошлись вдоль её позвоночника, медленно, с какой-то почти неприличной сосредоточенностью, и всё её тело отозвалось дрожью, жгучей, сладкой, нетерпеливой. Она хотела не просто поцелуев, не ласки, а того, чтобы он сорвал с неё остатки одежды, чтобы между ними не осталось ни воздуха, ни ткани, ни стыда. Хотела, чтобы этот сон не был сном, чтобы он вошёл в неё целиком, без слов, без прелюдий, просто взял, как будто бы она принадлежала ему всегда. Но всё рухнуло. Резкий выдох. Ака резко села, откидывая волосы с лица, горло сдавило, как от удара. Лоб был влажным, дыхание — сбивчивым, руки дрожали, сердце бешено колотилось, словно действительно вырывалось наружу. Её ладонь всё ещё помнила его хватку. Но Баки — не был здесь. Никого не было. Только воздух. Только звенящая, злая тишина. Только жар в животе и ярость на саму себя за то, как сильно тело верило в этот сон. Как откликалось и как желало. — Чёрт, — прошептала она, с горечью в голосе, — чёрт, чёрт, чёрт.