Нужда

Чудовища, не страшащиеся солнечного света, не имели лиц и имён, лишь – руки, которые вжимали кривые пальцы в тело до чёрных отметин и утаскивали в чрево полнейшего мрака. Воздух в такие моменты тяжелел от растворённых в нём вони гниющей, грязной плоти, металлического и кисловатого запаха крови и пота. И даже малейшего проблеска надежды не оставалось, когда приходилось задыхаться от копошения внутри паразита. А тот радостно откликался на тьму, заполняющую каждую клетку и видоизменяющую её. Сны после «увлекательного» путешествия в отдалённые уголки Испании длились всего пару часов и заканчивались по одному и тому же сценарию: резкое пробуждение в полнейшем ужасе и долгие попытки убедить себя в безопасности обстановки. Судорожное дыхание каждый раз царапало стенки горла, а ногти – до глубоких лунок впивались в ладони. Боль нисколько не отрезвляла, ведь начинала чувствоваться гораздо позже, когда паника понемногу отступала и взгляд наконец-то цеплялся за красные полосы на коже, возникшие в слепом желании добраться до засевшего внутри, уже не существующего паразита. И снова требовалось беспрестанно, прямо-таки до тошноты прокручивать в голове мысль, что в прошлом остались те дни, когда любая заминка или неосторожность могла стоить жизни, когда приходилось срывать голос в крике о помощи и не упускать из виду широкую надёжную спину того, кто всегда спешил её оказать. Сейчас Эшли окружали знакомые безопасные стены и лица дорогих сердцу людей, вот только тревога не желала исчезать: мастерски таилась в присутствии других и остервенело нападала в моменты одиночества или слабости, разъедая органы изнутри. Казалось, всё происходящее созданная мозгом, медленно умирающим и пытающимся хоть как-то защититься от безумия, иллюзия, которая рассыплется искрами, стоило только отыскать доказательство нереальности. И на самом деле за каждым поворотом до сих пор поджидала опасность. Вскоре придётся вновь бежать до сильнейшей боли в ногах и острой нехватки воздуха, только бы спастись от тянущихся рук кошмара. Наивно полагать, что в аду найдётся хотя бы один безопасный уголок, а ведь даже демоны там обречены на страшные мучения. Никому не расскажешь о терзающих, превращающих душу в рванное полотно чувствах: ни подругам, которым раньше можно было смело доверить самые «ужасные» тайны, ни родителям, знающим подробности произошедшего, ни даже в крайнем случае первому попавшемуся незнакомцу. Причиной для молчания служило простое знание: они не смогут осознать всего ужаса, как бы ни пытались, как бы ни утверждали обратного. Никто из них не дышал тошнотворным запахом смерти, не слышал её хрипящий смех вместе со скрежетом беспрестанно работающей косы, не видел её в пустых глазах обезумевших жителей испанской деревни. Сочувствие и не слишком успешные попытки помочь лишь пробудят ослепляющее раздражение, заставят ощетиниться и держать не только ментальную дистанцию. Эшли до одури не желала рушить что-то привычное, служащее кусочком спокойной и такой беззаботной жизни до инцидента и неким спасательным кругом ныне. После всего её мир и без того сильно содрогнулся, частично превращаясь в руины, которые, вероятно, никогда не восстановить, и своими же руками уничтожать его остатки представало полнейший глупостью. Эшли, несмотря на непроходящую усталость, ещё могла это осознавать, а потому продолжала отыгрывать роль часто улыбающейся и несколько беспечной девушки из прошлого, роль той, что безвозвратно исчезла во мраке. И пусть сейчас фундаментом для «новой» жизни служила ложь, не будь его, всё бы разом с оглушительным грохотом рухнуло бы, оставляя лишь голую отравленную землю. И всё же Эшли немного лукавила: в её жизни периодически присутствовал человек, которому она могла смело доверить свои сны и не наткнуться на непонимание, натужные эмоции – Леон, её рыцарь в потёртой куртке и с пистолетом за пазухой. Впрочем, ему и говорить ничего не стоило, он без лишних слов за доли секунды считывал её истинные чувства. А Эшли даже перед ним отчего-то старалась предстать сильной, дышащей полной грудью девушкой, но каждый раз под прицелом его голубых глаз, со временем всё сильнее лишающихся красок и жизни, где-то теряла свою маску. Та так и норовила срастись с истинным лицом и невыносимо жгла, расплавляла кожу до мяса. Рядом с ним Эшли не была дочерью президента, милой и хорошенькой куколкой, никогда не ставящей отца в неудобное положение из-за своего «неправильного» поведения, как и не была обаятельной и весёлой приятельницей, способной поддержать любой разговор или смело признать свою неосведомлённость, лишь нынешней версией себя – девочкой, которая не выбралась из кошмара и отчаянно пыталась сохранить остатки разума. Кому, как не Леону, однажды тоже застрявшему в нём и уже оставившему надежду с ним совладать, лучше всего её понимать? Именно при встрече с ним тревога корчилась в муках, шипела и отступала, бормоча проклятье. Страх не смел тянуть своих ледяных полуразложившихся лап, не сжимал внутренности до ощущения медленного умирания и даже голоса, низкого и хрипящего, не подавал. Эшли ощущала себя в безопасности, не просто пустой оболочкой, которой тоже, казалось, осталось совсем немного. Рядом с Леоном будто бы затягивались обильно кровоточащие, оставленные внутренними демонами раны, временно исчезали ограничивающие и протёршие кожу до кости оковы, становилось возможным искренне улыбаться, пусть и устало, с налётом грусти. Казалось, она находилась под его полной защитой, как и тогда в Испании, и всякая тварь обязательно жестоко поплатится, если посмеет к ней приблизиться. Хотелось позорно и со слезами молить, бросаться в ноги и крепко хвататься за них в попытке остановить, только бы Леон больше никуда не уходил, забирая с собой то желанное чувство спокойствия. Правда, Эшли не могла даже тихо выдохнуть просьбу остаться, ибо её эгоизм каждый раз проигрывал пониманию, что у него имелись более важные, решающие порой судьбу целого мира миссии и обязанности, чем забота о сохранности рассудка и комфорте одной глупой девчонки. По той же причине она больше никогда, даже в шутку, не заводила речь о должности телохранителя. А также частично потому, что боялась наткнуться на категоричный отказ, вполне способный послужить ответом не только на предложение работы. Эшли приходилось довольствоваться малым и радоваться даже мимолётной встрече, которые и без того в целом случались крайне редко. Иногда Леон пропадал на несколько месяцев. Такие тотчас получали статус самых невыносимых, ибо у кошмаров появлялось новое орудие для пыток: перед тем, как мрак полностью пожирал её тело, она видела так много крови, та была везде – на её руках, лице, разливалась вокруг до щиколоток – и никак не прекращала струиться из огромной зияющей дыры, оставленной слизким щупальцем, в чужой грудной клетке. И там же во сне разум настигало чёткое, окончательно уничтожающее осознание – некому больше спасать, теперь вечность прозябать без света, тепла и надежды в страшных муках. После таких кошмаров Эшли чувствовала себя в разы более разбитой, опустошённой и хотела тут же бежать к отцу требовать ответы. Но никогда, конечно же, этого не делала, осознавая риски и последствия. Когда же Леон наконец-то объявлялся, встречался с президентом по рабочим моментам, он обязательно выкраивал хотя бы пару минут для Эшли и искренне интересовался её делами, словно понимая истинную силу её отчаянной нужды в нём. Каждый раз сердце билось загнанной дикой птицей, грозясь оставить трещины на рёбрах и превратиться в бесполезный кусок мяса. И руки предательски дрожали, пока так и тянуло разрыдаться от облегчения. Хотелось уткнуться в крепкую мужскую грудь, прислушиваясь к чужому сердцебиению, звук которого подкреплял растекающиеся по сосудам чувства спокойствия и защищённости, почувствовать тёплые, согревающие руки на своих плечах, вдыхать до помрачнения сознания ставший уже таким родным запах дешёвого одеколона. Правда, ей было бы достаточно и одного простого прикосновения, чтобы уровень счастья запредельно подскочил, чтобы оно опьянило до желанного тумана в голове, не пропускающего ни единой мысли. Эшли редко позволяла себе даже его, ибо считала полнейшей глупостью бросаться на шею того, кто тут же не оттолкнёт лишь из-за страха ранить сильнее. И всё же при каждой встрече приходилось вступать в ожесточённую борьбу с собственными желаниями, а после них уже с мыслями, что иногда ради спасения стоило поддаться слабости. И вот сегодня Леон снова её нашёл. Всегда находил – про себя усмехалась она, – и делал это с такой лёгкостью, словно тогда паразит навечно связал их души вместе, даже после извлечения оставил им возможность чувствовать друг друга на расстоянии. Сегодня отец давал очередной светский приём, истинную цель которого Эшли не могла припомнить и на котором обязана была присутствовать. Ей вновь приходилось примерять на себя роль, успешно её отыгрывать, о чём говорило мягкое одобрение в глазах матери и вскользь услышанные благосклонные комментарии гостей. Правда, ныне притворство давалось в разы тяжелее: каждая лживая улыбка лезвием проникала под кожу, нанося удар по жизненно важным органам, что эфемерный вкус крови ощущался на языке и становилось невозможным дышать. Большое скопление людей утомляло до острой, пульсирующей головной боли, вынуждало сильнее чувствовать себя пустым сосудом, уже однажды разбитым и не слишком надёжно склеенным вновь в что-то цельное. И в какой-то момент Эшли просто начала задыхаться, едва держась на ногах, больше не выдерживая. Ей срочно требовались свежий воздух и немного тишины. Она, сообщив матери о небольшой передышке, отыскала отдалённую террасу и в поисках умиротворения всматривалась в тусклое сияние звёзд, мысленно соединяя их точки в цельные рисунки и делая глубокие вдохи. И всё же ощущение чужого присутствия поблизости никуда не исчезало. После инцидента кто-то обязательно хотя бы издалека следил за тем, чтобы принцессу не утащил в своё логово ещё один чудовищный дракон. Тревога лишь издевательски усмехалась этому. Леон появился на приёме не как гость, и в принципе немногие знали о его присутствии в стенах здания, где и проходило мероприятие. Где-то вновь возникла ситуация, которая требовала его вмешательства и со временем станет стопкой листов в папке со статусом «совершенно секретно». Из-за этого Леон и оказался здесь. Эшли никогда не расспрашивала его о работе – он ничего бы и не выдал, придерживаясь свода прописанных для агентов правил и не желая сеять ещё больше семян страха в её душе. К тому же с лихвой хватало знания только об одной миссии, чтобы прекрасно осознавать опасность и жуть остальных. В голубых глазах каждый раз улавливался отблеск благодарности, когда она мастерски уводила разговор подальше от его работы. Леон определённо и сам был не против лишний раз отвлечься, сбежать от правды собственной рутинной реальности. Например, как и сейчас, когда он тихо рассмеялся из-за её шутки, дающей начало очередному недолгому несерьёзному спору. По коже пробежали мурашки, и причиной тому служила вовсе не ночная прохлада. Его смех был большой редкостью, и в такие моменты Эшли старалась запомнить как можно больше деталей, чтобы навсегда выжечь эти воспоминания на своём сердце и бережно их перебирать в самые ужасные дни. Сейчас от счастья вновь слегка кружилась голова, сознание окутывал спасительный туман, и по телу растекалось целительное тепло, что душа переставала оглушающе выть от боли и молить о скорейшей смерти. Органы чувств наконец-то могли в полной мере выполнять заложенные природой функции. Казалось, раньше была видна лишь узкая щель, сквозь которую просачивались тусклый свет и немного воздуха для поддержания существования, теперь же перед глазами вновь предстал целый мир во всём своём великолепии. И тело наполнялось жизнью, желаниями, надеждами. Эшли до одури любила вслушиваться в голос мужчины, мягкий и умиротворяющий, но, наверное, ещё сильнее – моменты молчания. Казалось, они, как и глаза в эти же мгновения, раскрывали в разы больше, то, что так боятся произнести уста. Тонкие и всё же крепкие нити понимания протягивались между ними, и сердце пронзало множество раскалённых ножей при знании, что Леон тоже давно был лишён покоя. На его душе не осталось живого места, множество шрамов, белых старых и сочащихся сукровицей новых, наслаивались друг на друга, болезненно ныли в самые неподходящие моменты и навсегда лишили возможности предаваться мечтаниям. Всё внутри выворачивало наизнанку из-за желания хоть сколько-то облегчить страдания Леона, поделиться хоть частью тех чувств, что дарил он ей. Правда, никакой дельной мысли в голову не лезло, одни только глупости и эгоистичные порывы, которые, вероятно, послужат источником ещё больших ненужных проблем для него. Эшли, крепко сжимая кулаки, бессильно злилась на себя из-за своей бесполезности, беспомощности и ещё целого ряда причин, и всё равно не могла отказаться даже от мимолётных встреч из-за собственной отчаянной нужды в нём, в возникающих рядом с ним чувствах. Её эгоистичные желания были сильны, но не настолько, чтобы однажды их озвучить, позволить себе больше дозволенного. Решила, так для Леона намного лучше, а она просто продолжит радоваться их редким разговорам, выживать от встречи к встрече и иногда всё же надеяться, что они для него хоть немного так же желанны, как и для неё.