О, рыбка моя, расскажи ещё...

В десять на лавке, значит.

      За остаток дня я успел хоть как-то распаковать часть вещей. Разложить — нет, достать из сумок — да. Достатать и засунуть обратно, потому что некуда раскладывать — тоже да.       Конечно, приятно, что заезжаю я не в совсем пустую квартиру — мебель здесь есть, причём довольно хорошая. Пара стульев и табурет к столу на кухне, шкаф-стенка в зале и ковры, ковры, ковры. Везде и повсюду.       Спать на раскладном диване, конечно, будет непривычно, но первая ночь покажет, что из этого выйдет. Не сказать, что меня прямо воротило от осознания, что моей нежной спинке придётся мириться с чем-то вроде совдеповского дивана. Просто предыдущие годы-то я спал на ортопедическом матрасе, жировал, теперь неизвестно, как отреагирую на диван.       Есть два варианта того, как ортопедический матрас может повлиять на нынешнее положение дел:       Вариант первый. Неблагоприятный. Или я не смогу нормально заснуть, потому что спина избалована мягким и упругим матрасом, или засну, но проснусь с дикими болями и невозможностью разогнуться, опять же, из-за избалованности моей спины.       Вариант второй. Благоприятный. Я как раз смогу нормально поспать и проснуться не с болящей спиной, потому что с ранних лет о ней заботился. Не я, мой матрас.       Так, следующий пункт. Ковры. Аллергии не имею, ковры люблю. Знаете, классические такие советские ковры, бордовые с золотистыми вензелями. Особенно, если они мягкие. В нашем случае, шерстяной советский ковёр щекотался и иногда даже кололся, как зараза, так что по последнему пункту явно был в пролёте.       Даже шкафчики на кухне умудрились мне угодить. Повешены и поставлены ровно, стеклянных окошек не имеют, распределение полок весьма рациональное… отличные, короче шкафчики, что с них взять.       Выставляю чайный набор в один из шкафчиков, расставляю чай по полкам. Китайский, крымский, индийский, ещё какой-то странненький, вроде все. А нет, ещё русский чифиристый чай, который заявлен как китайский. Ни-ши-ша подобного, конечно, но мне полюбился. Бегаю за ним на рынок к уже знакомой тётеньке который месяц.       Его, пожалуй, поставлю не в шкаф, а на подоконник. Чтоб далеко не тянуться. Каждый день пью, как-никак. Коллекция «майского» отправляется туда же, чуть левее засохшего хозяйского цветка.       Так, надо бы время не пропустить, а то почти восемь часов уже, собираться пора, если хочу успеть помыться и успешно высохнуть.       Последняя сумка со всяким мыльно-рыльным быстро расползается по полочкам над умывальником и бортику ванны, джинсы окончательно испачканы, а тело требует душа. Душа требует спать, но меня не волнует.       Проверяю наличие горячей воды, беру сменную одежду, ставлю специальный альбом для ванно-банных процедур… ×××       Распаренный, красный как рак, шлёпаю мокрыми ногами в спальню. Красно-золотистый шерстяной ковёр смешно щекотит пятки, лёгкий сквозняк поднимает армию мурашек на ляжках и холодит мокрые виски — одним словом, кайф.       Всё так же нагишом хватаю пачку табака и иду на балкон, планируя скрутить себе праздничную самокруточку. С ручкой, конечно, пришлось повозиться; я не сразу вдуплил, в какую сторону и зачем надо крутить, но дверь открылась. С классическим таким виолончельным скрипом, как когда смычком случайно, без нажима, задевают струны.       На балконе было солнечно и по-весеннему прохладно. Свежим воздухом пахло, что странно, потому что находился дом почти в самом центре, чуть в сторону старого города. Бельевые верёвки покачивались, звеня цветными прищепками. Советские. Только они так весело звенят, никакой современный пластик не имеет такой волшебной твёрдой фактуры в сочетании с больничным зелёно-синим цветом. Были ещё бежевые.       Балкон был застеклён ещё по проекту, поэтому хозяева решили не заморачиваться с ремонтом и оставили, как есть. Деревянные окна явно были перекрашены из цвета в цвет много раз и нуждались в новой покраске. Надо купить банку белил или больнично-изумрудного акрила и исправить данное недоразумение. Потом как-нибудь.       А сейчас я развалился на пружинистом матрасе, накрытом какими-то тряпками и достал свой набор юного умельца. Пакет с табаком был слеплен воедино с пачкой фильтров дешёвой резинкой для волос, а где-то среди фильтров болталась мелкая упаковка бумажек с клейким слоем по краю.       Пара ловких движений пальцами, ещё одно языком — самокруточка готова. Табака я всегда клал мало, мне обычно хватало и половины «нормы». Курил я редко, по особым случаям. Ну, знаете…       Когда приятные вещи входят в рутину, они перестают быть такими приятными, понимаете?       По той же причине я не любил дорогой заварной чай. Пить чай я привык раз по три-пять в день: утром, сразу после проснутия, чтобы раздуплиться; днём пару раз; вечером, после возыращения с учёбы или любых других шатаний вне дома; и, наконец, на ночь. Дневные чаепития иногда накрывались медным тазом по причине учёбы, поэтому и три-пять.       Короче, хлебал я этого чая где-то по литру-полтора в день, причём зачастую в спешке, не придавая особого значения вкусу. На такие случаи был заварной «чифирный». Одной чайной ложки хватало на большую кружку, а моих денег — на несколько таких пачек в месяц с одной только мелочи в карманах.       На случаи, когда я садился на стул с ногами, ставил на фон какую-то чепуху и собирался насладиться вкусом был целый ассортимент «майского». Это реклама, да. Но мне за неё не заплатили.       Продолжая тему напитков, иногда я довольствоваться кофе три-в-одном, если оказывался не дома. Ну как, «довольствовался» — пил с большим удовольствием, честно признаться.       Вот хоть убей, не понимал я прикола настоящего зернового кофе. А вот бурду какую-то из пакетика пил и не жаловался. Редко, конечно, но всё же.       Подгорающий фильтр легко обжёг пальцы, возвращая меня из философских рассуждений в реальный мир.

И как же этот мир был хорош.

×××

      В десять вечера я уже сидел на лавке под подъездом и ждал Славку. Насчёт своего внешнего вида я решил особо не заморачиваться — волосы все ещё были немного влажными, потому что феном я принципиально не пользуюсь, а из одежды на мне были адидас-треники и заношенная серая футболка далеко не моего размера. На ногах — высокие вансы классической чёрно-белой расцветки. Пожилые, но любимые, с пожелтевшими от времени шнурками и чуть потрескавшейся на сгибах подошвой.       — Эй, — действительно, вскоре из-за угла показался тёмный силуэт, похожий на Ростика. Он махал мне рукой, поэтому я помахал в ответ.       — Вечер добрый, Слав.       Я подождал, пока он подойдёт и тоже усядется на лавке поудобнее. Слава всё так же был одет в какие-то джинсы с подворотами и светло-серую футболку с лампасами и вышитым логотипом на груди.       — Итак, что ты хочешь узнать? Я в общем как-то не могу, не знаю толком, о чём и рассказать.       — Понял. Что тебя привело на район, как вообще так получилось, что очутился здесь со всеми манатками?       — О, так всё просто… — со стороны Славки началось какое-то странное копошение, я перевёл взгляд сначала на него, потом на его руки. В них было по банке балтики-нулёвки, — ништяк.       — Не прерываю, — звук открывшейся банки и лёгкого шипения напитка, — я весь во внимании.       — Так вот…       Я рассказал ему обо всём. Или почти. Но только о том, что, мне кажется, нужно знать соседу по подъезду и лестничной клетке, с которым я знаком две встречи.       Немного о родителях и семье в целом, немного об учёбе, немного о своём восприятии пространства и времени. О том, что мне, наверное, просто нужно попробовать пожить одному, чтобы знать, что это такое и с чем это едят.       Слава в течении всего моего монолога согласно кивал и старательно угумкал. Наводящих и дополнительных вопросов не задавал, но, как вижу, хотел.       — Слушай, Руслан, а как так вышло, что в общежитие тебя отпускать не хотели, а в квартиру — так пожалуйста? Разве в общаге не меньше шансов прогулять пары и сдохнуть от голода?       — Та там странная логика, Слав. Социальный статус, мол, не позволяет в общежитии жить их сынку, — делаю немного раздражённый сёрб из банки, перед тем как продолжить тираду, — Сколько не объяснял, что людям абсолютно плевать чей ты там сынок, если твой отец — не какой-нибудь Рокфеллер. Понимаешь, людям западло мозги включать даже в сложных жизненных ситуациях, никто не будет сидеть и проводить параллели между мной, ими, общагой и «социальным статусом». Всем плевать. И разве это плохо?       — Я б не сказал, что всем прям уж плевать, исключения встречаются реально редко, но всё-таки бывают. Мне иногда вот тупо интересно бывает простраивать цепочки, выискивая информацию через те же странички во вконтактике. Кто кому брат, кто не брат, кто где работает и о чём знает. Интересная штука, этот вконтактик. Что человек интенсивнее всего прячет, то и находится первым делом.       — Да, самое очевидное. Если хочешь что-то спрятать, закинь в закреп, — делаю ещё глоток и рассеяно улыбаюсь.       — Так, Русик, тут дело уже к ночи идёт, я смотрю. Думаю, нам по домам стоит. А то засидимся, придётся пивом с комендачами делиться, — Слава поднялся с лавки и начал отряхивать руками штаны на заднице.       — Делиться? Пивом? Я думал в отделение сразу, без лишних разговоров.       — Не, у нас так не всегда работает. Или я просто такой, сука, коммуникабельный. Пошли.       — Хаха, да я смотрю, ты тут с каждой бабулькой ладишь.       Я прикладываю шайбу ключа к домофону и мы проходим в подъезд. На первом этаже горит одна-одинёшенька лампочка, почему-то даже не тёпло-жёлтая, как обычно, а какая-то оранжевая, что ли.       — Есть такое, да. Дамский угодник я, всё-таки. Люблю людей одаривать тонной внимания, а потом удивляться. Такой вот я, — он грустно улыбнулся обернувшись на меня, — человечек. Синдром хорошего мальчика, как Танька говорит.       — Девушка твоя?       — Скорее дама сердца, и то — бывшая. Уехала. Слишком уж много талантов и амбиций для нашего города, слишком много ненависти к понятной и простой жизни. На этом мы, по сути, и разошлись. Не знаю, зачем тебе это говорю.       — Да чего ты, интересно.       Лестничные пролёты мелькали один за другим, лампочки сменялись от тёплых к холодным, под ногами поскрипывала отклеившаяся плитка, мы поднялись на третий этаж. Наш.

Пятьдесят седьмая, значит?

      Поворачиваюсь к Славе, чтобы попрощаться, ловлю его немного уставший взгляд в тусклом свете.       — Зайдёшь?