Дорога к началу

Однажды, стучась в красное дерево открытых ворот, появляется юноша со старыми глазами. Этот юноша полон горя и сожалений, что тяжелее небосвода. И Хуашань впускает его, как любого, кто пришёл бы к ним за помощью, за учением, за домом. Юноша, бесспорно, талантлив, даже слишком гениален для любого человека его возраста. Лидер секты спрашивает его о возрасте, и юноша, готовый солгать, отзывается правдой. Эта правда полна ненависти к себе и крови его учеников на руках; эта правда открыта в кошмарах, от которых просыпается весь павильон младших учеников, вслед за единственный криком; эта правда есть в улыбках лепесткам слив и ярости, длиною в горизонт. Старый человек, что носит лицо юноши, остаётся, как часть их, никогда не старея и не зная отдыха в своей погони за призраками. От одного лидера секты к другому лишь говорится: дайте ему волю совершенствоваться, не пытайтесь остановить вашего старшего. Старейшина уходит из секты в уединение с началом любой весны, и возвращается, как сухой шторм, с историями для самых младших детей, и золотом для самых старших (он называл, называет и будет называть всех «сопляками»; как самый старший из них, имеет полное право). Проходят десятилетия, но их старейшина никогда не меняется ни на день; их старейшина заканчивал войны, которые начинались не по их вине, но всегда приносил им победу; проходит столетие, и их старейшина исчезает на десятилетия, чтобы вернуться и напугать новых младших учеников или поставить более старших в неловкое положение. Весна за весной, цветением слив за цветением, старейшина возвращался, из раза в раз, никогда ничего не прося и всегда отказываясь от любых учеников, даже если было ясно, что ему нравилось учить других, пускай и жестоко. (Прошло слишком много времени с того, кто принял Чхон Мёна первым; лидер секты, которому невозможно было солгать; с того, кто принял своего старшего, чтобы позаботиться о нём, потому что понимал: никто не делал столько для Хуашань, как этот человек.) И однажды их старейшина захотел ученика, человека с именем похожим на своё и с характером, пожалуй, недостойным упоминания для человека его силы. Все в Хуашань в равной степени любили и уважали их Святой Меч Цветущей Сливы, но они не глухи и не слепы, чтобы не знать, каков их старший. Что же. Как они выяснили, их старейшина был намного-намного хуже. (Многие, конечно, слышали о нём, и хотя прошло более сорока лет с его последнего объявления, их старейшина так молод. Им ещё не доводилось видеть того, кто действительно мог достигнуть бессмертия. И должно быть честью учиться у такого мастера; однако, ученики Хуашань не могли найти в себе что-то большее, чем искреннее сочувствие. Конечно, многие также знали, что их Святой Меч не будет простым учеником, как и их старейшина простым учителем, однако… никто не был готов к столь… неподобающему поведению. Наставник и ученик? Где такое слыхано! Только в подростковых и неокрепших умах, которые не пересекаются с действительностью. По крайне мере, не должно было быть).

***

К данному моменту времени, Чхон Мён, Святой Меч Цветущей Сливы, был уверен, что находится в шаге от наставничествоубийства. Вернее, если бы он мог, то определённо был бы на этом шаге. В данный миг он глотал лесную землю. — В чём дело, сопляк? — его наставник ухмыляется ему, постукивая по плечу ученическим деревянным мечом для детей, имея наглость не быть вспотевшим, и таким же совершенным. — Столько бахвальства, а за семь часов ты меня даже не коснулся, — о, он бы хотел коснуться; даже сильнее, чем стоило бы. Его наставник смеётся над ним, это обманчиво юное тело в одном слое одежд нахально качается, будто от скуки. Это заставляет его рычать. — Ну же, дитя, мы занимаемся этим весь день. Неужели, ты ничего не запомнил о том, что я говорил? Будь непредсказуемым, — говорил он, будто в этом есть смысл; будто не он угадывал каждый его шаг до того, как он его совершал; будто ему не приходится обгонять зеркало. Чхон Мён ненавидит этого человека. А они знакомы всего половину луны. Его собственный меч сжат так крепко, что его мозоли разодрались до крови вновь. Это унизительно; всё это; и этот человек недостоин звания наставника с тем, что забывает даже об еде для своих так называемых учеников. (В тоже время ему это нравится; это вызов, который он не чувствовал десятилетия; это бои, где он так далеко позади, что ему не терпится догнать его.) Но, прежде всего, он желает стереть опьяняющую поганую ухмылку с лица этого чёртового старика. Чхон Мён чувствует нить безумия, когда идея приходит к нему, не имея ничего действительно стоящего, но, боги, он хочет втереть этому ублюдку его слова прямо в лицо, поэтому: он двигается. Удар отбивается также легко, как и сотни раз до этого, плавные движения, ловкие и слишком быстрые, как часть ветра, который он не может поймать, как вода сквозь пальцы, поэтому он старается ещё раз, и ещё, ожидая этого, того момента, когда его наставник открывается, раз за разом, чтобы он попытался успеть до того, как его ударят по голове. В этот раз, он бросает свой меч (это кажется странно правильным в их спарринге; он не чувствует, что взаправду ему угрожает смерть, как это бывало в других случаях с его сахёнгами; он не знает, откуда это доверие, которого не должно быть), и ловит запястье наставника с мечом над своей головой. Его наставник моргает, немного удивлённо, и это приносит такое блаженство, что Чхон Мён не может остановить себя. Это те раздражение и безумие, что сковывали его с тех пор, как этот старейшина, это чёртов старик с этим трижды проклятым соблазнительным телом, переодевался перед ним слишком много раз, считая его мебелью. (И эти небрежные слова о его собственном теле; какой наставник говорит, что его ученик красив?) По крайне мере, это то, что Чхон Мён отчасти говорит себе, когда впивается в губы своего наставника, кусая и ненавидя за всё, что он заставил его пройти в эти бесконечные дни. Чхон Мён даже не может вспомнить, как давно он в последний раз был так на пределе своего терпения. Но, конечно, если он и успел узнать что-то о предке своей секты, так это об упрямости и контроле. Чхон Мён не помнит, как он оказался на твёрдой земле, и его измученное тело ноет от очередного удара, но его рот горит, и его руки на чужой коже, когда пояс формы младших учеников, на которой настаивал старейшина, исчезает. Это жарко, и пыльно, и ему не хватает воздуха. От этого кружится голова, когда он чувствует, что его прижимают к земле насильно, и он делает вдох. На несколько секунд, есть только их прерывистое дыхание и розово-сливовые глаза, которые они, как бы ни было странно, разделяют. — Засчитано, — говорит его наставник, и разум Чхон Мёна отказывается, как либо это воспринимать; он устал от этого самодура. Его наставник усмехается его мучениям, как и сотни раз до этого, выпрямляясь, рассиживаясь на его торсе — Чхон Мён не может найти в себе силы оторвать голод от чужой кожи, полной шрамов. Затем, издеваясь, всегда-всегда издеваясь, его наставник завязывает одежду обратно, смеясь над ним: — В реальной битве ты был бы мёртв, — продолжает неугомонный старик, вставая с него, словно не первым пригвоздил его лопатки к горизонтальной поверхности. — Тебе повезло, что я такой добрый, и не стал бы пронзать сердце идиота, выпустившего меч. Вряд ли бы это сработало с твоими противниками, — тихий ядовитый смешок, — если это не уроды из секты демонов, разумеется… У Чхон Мёна столько вопросов к своему наставнику, даже слишком много (не говоря уже о ночах, полных криков), но прямо сейчас есть только разочарованное: — А мы не можем на минуту забыть об этом, и вернуться к этому! — он указывает на свои практически разорванные одежды, которые придётся или выбрасывать, или зашивать. Зная скупость его наставника, это второе. Старейшина снова хмыкает, на этот раз с оттенком сомнений (что необычно; этот ублюдок ещё ни в чём никогда не сомневался; он даже смел утверждать, что знает его), прежде чем покачать головой. — Это слишком странно, — отвечают ему, покачивая головой, — спроси меня пьяным, сопляк. Чхон Мён услышал в этом предложение.

***

Чхон Мён, Святой Меч Цветущей Сливы, Божественный Дракон Хуашань, неудачник, старейшина Чхон не знал, что чувствует к сопляку, которым был. Он был им так давно, что едва помнил: человек, что не потерял своего саджэ из-за своей наивности; человек, что не видел смерть всех, кого любил, прежде чем встретить свою, потому что был слаб; человек, который не был учителем детей, которые также умерли на его глазах, рядом с ним, из-за него. Этот Чхон Мён думал, что он силён; этот Чхон Мён не видел войны, что не знает пощады; этот Чхон Мён не видит кошмары, даже если изматывает себя сверхмеры. Этот Чхон Мён молод (и хотя шестьдесят лет не совсем юность; но к его четвёртому веку, все кажутся невыносимыми младенцами; он всё меньше понимает тех, кто жаждет бессмертия), и полон такой настырности, которой ему не хватает. То, что происходит из надежды, из чего-то светлого, что-то, что сохраняли для него те дети до того, как он подвёл их. Поэтому он решил попробовать ещё раз. Он отправился слишком далеко, очень далеко, чтобы знать что-то об истории своей секты, но… они приняли его. Снова. Это было поколение Пэк, за семь поколений до тех, кого он знал с этим именем, в последний раз. Он не знал этого лидера секты, но этот человек был обескураживающе добр; это было утешение, которое он не ожидал получить, и это сломало его. Пэк Бао — был мужчиной младшего его на половину жизни, но несравнимым утешением, когда не дал впасть ему в помешательство. Снова. И он дал ему дом; он вернул ему дом; и ничего не попросил взамен. Как и в первый раз, как во второй. Чхон Мён начал с начала, ещё раз. Он добрался к вершинам излишне быстро, но с поддержкой лидера секты не было задано дополнительных вопросов. И с тех пор, он начал планирование и уничтожение. Секта демонов умирала и возрождалась в речах еретиков, потому он следил за ними и выслеживал на острие клинка; он пролил больше крови, чем готов думать, что когда-либо сможет отмыть. Кажется, он также успел по дороге остановить пару войн, о которых никогда не слышал; он просто победил и принёс победу следующим лидерам Хуашань, которые сменялись чаще, чем он мог запомнить. Он приходил в цветение весны и уходил с концом осени, каждый раз, вне зависимости от того, как долго его не было — запах слив успокаивал его не упокоенный дух. Прошло почти ещё два столетия, когда он возвращается, чтобы встретить ребёнка десяти лет, которого едва узнал, едва вспомнил. Себя. Это настолько поражает его, что он исчезает ещё на полвека в тех же лепестках, что и явился, чтобы придти в себя. Трус, который избегает себя и своего прошлого, своих неудач — вот, кто он; и не более. Поэтому, когда он видит всё того же ребёнка, пускай выше себя и шире в плечах, он не может не пообещать себе, что постарается сделать его лучше, чем себя. Вместо того, чтобы сказать обо всех своих сожалениях, он лишь замечает клинически: — Ты красивее, чем я предполагал, — что также является правдой; неужели он всегда выглядел так в первой жизни? Неудивительно, что его преследовали женщины и несколько мужчин. Чхон Мун, его сахёнг, которого он перестал слышать нигде, кроме своих кошмаров, давится воздухом; ну-ну, сахёнг, ты сам всегда говорил мне быть осторожнее из-за моего лица в юности, когда я напивался и валялся, боги знают, где, прости, что не понимал твоих опасений. Чхон Чин рядом с ним выглядит немного более усталым, или так мог падать свет. В любом случае, он похищает себя-прошлого и уходит с ним от запаха слив, чтобы не считать призраков. Громкий, наглый, яркий и по-прежнему счастливый. Человек, выросший в любви, что не успел никого подвести. Когда он смотрит на этого сопляка, то чувствует странную нежность, от которой ему ещё предстоит избавиться, чтобы тренировать его. (Куда страннее то, что этот сопляк отвечает ему взаимностью на непреодолимую нить, что связывает их крепче, чем кто-либо другой знает; он чувствует себя обманщиком. Он смеётся над этим в ночах, думая о том, что хотел бы быть им. А потом просто ещё раз кусает его губы, прижимая к жёсткому матрасу, чтобы забыть об этом, и помнить, что ему нужно будет однажды также бесшумно уйти).