Выйти за стены

Это было давно. С того момента, переломного, разрушившего всю его жизнь, но подарившего новую, уже прошли, казалось, сотни лет, но иногда, редко, очень редко охватывают воспоминания, как волна, как вихрь, засасывает в себя водоворотом, так, что не выбраться. С самого своего рождения, он был ограничен во всем – будто воробей в клетке, но не помнивший совсем, никогда не видевший свободы, доступной многим. Стены Церкви, дальше которой ничего не видно было, как раз и являющиеся клеткой – старой, изломанной, – ежедневные молитвы, розги, пресный противный вареный горох на завтрак, обед и ужин, в прикуску с мерзким отсыревшим хлебом, десятки таких же мальчишек, брошенных, никому не нужных, разве что… Это была не обычная церковь, и дело даже не в том, что при ней был приют, ведь мальчишек учили не только слову божьему. – Кристиан! По небу плыли облака, хотелось быть не здесь. Мечты никогда не отпускали, они были тем, что помогало ему жить и двигаться дальше. За крепкими высокими стенами, тяжелыми воротами были леса, поля, деревни, другие люди. Кто они, эти люди, что делали, как жили? Как они жили, не молясь трижды в день, не постигая то, что постичь, казалось, совсем невозможно, как жили, будучи свободными? Здесь были лишь серые стены, старые выцветшие фрески, ветхая бумага… – Кристиан! Серебряные кресты, цепи, молитвы, обладающие силой, заговоренные веревки и пули. Но к ним был доступ только для старших, для прошедших Испытание, способных. Они же могли и выйти за эти злосчастные ворота, ненадолго, но выйти. Но их всегда возвращали, где бы они не оказывались. – Кристиан, ты где витаешь, прости Господи?! К мальчишке, нашедшему укромное местечко на заднем дворе, где был расположен небольшой сад, и в задумчивости и грезах рассматривающему облака, бежал злой, будто болотная баба, молодой человек. Он был из Старших, давно уже выходившим за стены и постепенно приступающий к обучению таких балбесов, как Крис. Негодование чувствовалось за десятки метров, во фразе и рваных, резких движениях, поэтому мальчишка тут же подскочил на ноги, намереваясь бежать, хоть и бежать было некуда, но был рывком притянут обратно, так сильно, что ноги подогнулись и он свез колени о лежащую где-то там доску. – Опять бездельничаешь, несносный мальчишка? Пропустил мессу, читаешь с ошибками, да и то через раз, учишься просто ужасно! Отец Зосима очень, очень недоволен тобой! – каждую свою реплику он сопровождал рывком, тянув Криса не то в сторону общих спален, не то ко главному входу. Благо, еще в самом начале дернул вверх и колени больше не ранились о зубастую, ощерившуюся злыми занозами доску. Хотелось что-то ответить, сказать хоть слово против, оправдаться, но наученный горьким опытом сирота предпочел молчать – целее будет. – Из-за тебя меня не выпустят теперь на месяц, чтоб тебя! Двадцать ударов розгами, и еще десять, если не расскажешь мне наизусть сорок страниц «Арс Нотория» к сегодняшнему вечеру! Понял меня, Кристиан? Он знал, что не сможет, а поэтому придется терпеть и дополнительные удары, и, может быть, что-то еще, но выбора у него не было, осталось только согласиться: – Да, Падре. Для Кристиана, не сильно способного, рассеянного, учеба шла тяжело, а с годами становилось только хуже. Тоска и подрезанные крылья мешали сосредоточиться. Крис всегда знал, что находится не там, где должен был, занимался тем, чего никогда не хотел, но он и выбора-то никогда на это не имел. Все, кто был здесь, были по принуждению, никто не выбирал среди этих стен свое пристанище, стены выбирали тебя, это было предписано судьбой, а может, и правда предписано словами и желанием Господа. И стены эти никогда не отпускали добровольно. Ему не раз говорили, что он слишком много думает, но не о том, что действительно требовалось.

***

Рядом с головой, на прикроватную небольшую тумбочку, старую и хлипкую, приземлился с грохотом толстый талмуд, заставивший подорваться с постели, если жесткую неудобную лежанку вообще можно было бы назвать постелью. Тощий паренек напугано вытаращился на разбудившего – жизнь в приюте приучила спать чутко, но замученный дополнительными занятиями даже проснувшись не мог прийти в себя. По тому, что в тесной комнатушке он остался один, стало сразу понятно – опять проспал. От осознания этого факта внутри ничего не кольнуло, Кристиан всегда был привычен к наказаниям, а его тело привыкло их получать. Одни синяки не успевали сходить – появлялись новые. Соседи были не виноваты – общение между учениками должно было сводиться к минимуму. Вероятно, они просто не смогли его разбудить. Вошедший узнавался с трудом, но все приютские мальчишки, в целом, не сильно отличались друг от друга: тощий, бедная, почти одинаковая одежда, латанная-перелатанная во многих местах, да простое, ничем не запоминающееся лицо. Скосив взгляд на тумбу, безмолвно намекнув, чем Кристиану следует заняться, так же безмолвно развернулся и хотел было уже выйти из тесной, ничем не отличающейся от других комнатушки, но остановился, слегка развернувшись и скосив взгляд, в котором промелькнуло что-то вроде жалости, на так и не сместившегося ни на сантиметр, сидящего на полу мальчишку: – Падре передал, что будет ждать к шести в третьей келье. Голос был тихий, шуршащий, словно расслаивающийся, а само предупреждение не означало ничего хорошего. Крис кивнул уже в закрывшуюся дверь, но подняться смог не сразу. Его ждал очередной тяжелый день. Наверное, ему всегда было тяжело, потому что он всегда понимал – хоть его дом и являлся Церковью, но безгрешным это место не было никогда. Да и здесь не было прихожан, чужих разных историй, это место не видело никогда никаких других душ, кроме как одинаковых, словно капли дождя, и искалеченных. Здесь можно было бы спокойно доживать свой век, но для этого нужно было не думать, а механически выполнять все, что прикажут, несмотря на то, способен ты это сделать, или нет. Постепенно к заучиванию молитв и комбинаций не всегда понятных слов прибавились бестиарии, позже – способы очищения различных существ. Иными словами – убийства, но на слово это было наложено табу. «Нельзя убить то, что нечисто, не свято, не является творением божьим. Это – создания дьявола, и мы должны помочь миру избавиться от них», – поучал святой отец Зосима своих нерадивых учеников, все понятливо кивали, и хоть и не кричали по углам, но понимали, к чему их тут готовили. Постепенно становилось даже немного интересно, но и сложнее в разы. По крайней мере, голова теперь была занята не только молитвами. Кристиан всегда их ненавидел. Подошедший Чтец поправил положение рук и заставил приподнять те повыше. Всей душой хотелось их опустить, но пальцы оставались цепкими, а сам парень - до крайностей упертым. – Держи ровнее, Кристиан! – шест постоянно норовил выпасть из рук. Из болящих, синих от синяков, тонких рук. Синяками было никого не удивить – в них ходил каждый, но кто-то был раскрашен больше, кто-то меньше. Даже в таких делах у всех были свои любимчики. Длинная металлическая палка должна была оставаться в едином положении, как и у остальных двадцати ребят, стоящих в шеренге. У некоторых, помимо Криса, уже вовсю тряслись руки, норовя выронить с каждой секундой становящийся тяжелее инструмент. Первый звон упавшего металла послышался где-то слева, в самом конце шеренги. За звоном последовал короткий хруст, вероятно, уронившей металл конечности, придавленной чужим сапогом, за хрустом же пришел крик – громкий, истошный, так кричат раненые животные, а не люди. От него звенело в ушах и учащалось дыхание. Дрожащие пальцы сильнее вцепились в идущую ходуном сталь. Ни один из послушников не посмел ни обернуться, ни дернуться, а звона за тренировку больше никто не услышал.

***

Ученикам было запрещено общаться друг с другом сверх необходимого, но все же это не означало, что те этого не делали. Сплетни шепотом передавались перед сном и, мельком, в укромных закутках; имела существование общая система коротких жестов, со временем становившаяся понятной каждому. На жесты служители Церкви часто закрывали глаза, но за нарушения порядка часто приходилось платить. – В пятой говорят, Томас попал к шептунам, еле вытащили, – прошелестел тихий голос, за которым последовала минутная тишина. Настало время обмена сплетнями. – Забегал к Блезу, рука как новая… – шептал второй голос, но был прерван, со стороны коридора послышались четкие размеренные шаги. Прошел старый комендант, шурша сутаной и гася свечи. Стоило шагам затихнуть, парень продолжил, аккуратнее и тише прежнего, – Завтра вроде выпустят. Кажется, приходил Лекарь, починил всех и опять свалил. Крис молчал, интересных новостей у него не было, а то, как Падре Уоллес проводит индивидуальные тренировки, и так многие знали. Вскоре все притихли, настраиваясь на новый, но однообразный день. Тех, кто совсем не осиливал учебу, списывали со счетов. Они никогда не смогут выйти, продолжая работу на Церковь внутри стен, ухаживая за садом, курами, следя за порядком. Из тех же, кто был обучаем, кто был достаточно способен, медленно, но верно лепили способных противостоять злу. Клириков. К шестнадцати годам половину уже отправляли на несложные задания, чему Крис сильно завидовал, не прекращая мечтать о мнимой, но свободе. Возвращавшиеся с первых своих поручений мальчишки вели себя по-разному: одни были напуганы, дезориентированы, у вторых чуть ли слюна с подбородка не капала от желания вновь выйти за стены. Последующих вылазок выдерживали не все, и те, кто не выдерживал, больше не выходили за стены никогда, загнивая, засыхая внутри. Не все были готовы и способны приспосабливаться к новой жизни и непривычным условиям. Те обычно становились надзирателями или воспитателями. Были и те, что, выходя, больше никогда не возвращались. Их могли убить демоны, утянуть в реку навки, разодрать дриады, свести с ума шептуны, а кроме них леса также кишели и диким зверьем. Их находили, отправляя небольшие поисковые группы, по частям или без каких-либо частей вовсе. Иногда найденными были лишь остатки раздробленной души, которую послушникам Церкви требовалось правильно упокоить, но душа была слишком лакомым кусочком для многих видов нечисти, так что добраться до нее первыми было почти невозможно. Этим, обычно, занимались Ловцы, но их, как правило, днем с огнем… Каждый, кто выходил, потенциально был готов уйти в небытие.

***

Он стоял на коленях и, упираясь, держался за железную перекладину – двигаться было запрещено. Наг, без клочка ткани на теле, а белая кожа с лиловыми пятнами и яркими красными росчерками сверкала бусинками пота в солнечном свете. Короткие волосы слипались и приставали ко лбу, лицо свела болезненная судорога. Все наказания были тоже своего рода тренировкой, повышающей болевой и психологический порог. Он уже потерял счет ударам плети, обрушивающимся на бедра, ягодицы… иногда плечи и ступни. Удары были не сильны, по крайней мере, не сдирали мясо до самых костей – а значит, это можно было терпеть. Терпеть… – Ты же у нас хороший мальчик, Кристиан? – последовало два коротких удара и, больше от неожиданного вопроса, чем от самого удара, наказываемый зажмурился – Нужно стараться лучше, мальчик мой, а то никогда не сможешь… – еще удар, – выбраться отсюда. Никогда, Кристиан. А ему надо, надо было выбраться. И он это сделает.