Новая страница

      Эндрю очень яростно взбивал яйца, хотя сам по себе миксер прекрасно справлялся с этой ролью. Не с меньшей силой он мял руками уже почти готовое тесто, периодически шлёпая его о стол с громким стуком. Солнечный свет, проникающий через тонкую полоску между задвинутыми шторами, попадал прямо в глаза блондину, который из-за этого чуть ли не рычал в голос. Его злил не только свет, ещё и капли глазури, которые упорно старались убежать из миски, дурацкий бег, вечно падающие из рук предметы, раздражающий хаос, приборы, которые не оказывались на своих местах, блядский Нил. Дверь на кухню была плотно закрыта, поэтому Миньярд мог выпустить пар даже бросая в неё прихватки или венчики, которые не защёлкивались так как надо с первого раза. Парень с самого начала уяснил, что грубый процесс приготовления еды влияет и на её вкус, но сейчас его это волновало меньшим образом.       Эндрю никогда не заботился о приготовлении еды. В младшем возрасте было не до того, из-за побоев и насилия, требований и порой просто неспособности двинуться. Да и за исключением приютов и колонии, где питание худо - бедно присутствовало по графику, в приёмных семьях его либо кормили, либо нет. Никто не позволял ему готовить, покупать и свободно брать себе еду. Его могли наказывать голодом, старшие дети отбирали еду, били, за то, что тот «много» ел. В доме Тильды были алкоголь и наркотики, постоянные пьяные бомжи и торчки соответственно, но только нормальной еды там не было никогда. Им с Аароном приходилось подворовывать у неё деньги, отдуваясь синяками (на которые Эндрю щедро давал сдачи) или таскать продукты из магазина и стараться не попасться на этом. Именно в те времена они научились идеально копировать друг друга, проворачивая шутливые аферы, заводя охрану или полицию в тупик. А когда их забрал Ники, покупка съестных припасов, вместе с финансовыми нуждами сперва легли на него. Хеммик что-то умел приготовить, из того, чему научился в Германии у мамы Эрика, но также он искал рецепты и на стороне, стараясь удивить или порадовать близнецов, зная их вкусовые «предпочтения», если тёплое и съедобное по началу можно было считать таковыми. Затем они все вместе отправились работать в «Райские сумерки», где повара услужливо не задавали вопросов, подкармливая худощавых подростков, Ники не выглядел шибко взрослым, двое из которых выглядели теми ещё обстрелышами с улицы. Ники пропадал на работах больше, чем близнецы, потому что те доучивались в школе. Питались они либо там, либо всё-таки, за редким исключением, готовили каждый сам себе какие-то полуфабрикаты, за что Хеммик вечно на них ругался, но кто бы его слушал. К моменту начала обучения в Пальметто они начали получать спортивную стипендию и вопрос о еде сразу решился доставками. Ники по-прежнему иногда готовил им завтраки, проявляя таким образом заботу, а близнецы молча соглашались на это, потому что не хотели обижать кузена.       Различие Аарона и Эндрю состояло главным образом в том, что первый до сих пор продолжает довольствоваться тем, что попадает в руки, по привычке жуя всё подряд, а потом задумываясь о вкусе, как и грёбанный Нил. А вот Эндрю пошёл по пути некой изысканности, как и в одежде, и в машине. Он с детства понимал, что любит сладкое, попробовав его единожды, в самой первой семье. Она не была плохой или хорошей, скорее всего она была самой обычной, но из неё, на тот момент Эндрю Доу, запомнил только вечерние сладости. С девяти лет и старше, когда мальчик понял, что бить его будут по причине и без, он стал таскать сладости родных детей из семьи или пытался их раздобыть любыми другими способами, проявляя к ним нездоровый даже для ребёнка интерес. Жаль, что тогда некому было ему рассказать о том, что это вредно или неправильно.       К восемнадцати годам Эндрю вполне понимал какие запретные и недоступные продукты заставляют его чувствовать приятную наполненность в желудке. Когда он смог позволить себе целую бутылку шоколадного допинга, несколько коробок мармеладных мишек с желе внутри, а на каждый завтрак иметь в шкафу упаковки с батончиками и пастами из арахиса, тяга к сладкому только увеличилась. Вместе с этим, он понял, что ненавидит непрожаренное мясо или какие-либо органы животных. Миньярд старался полностью исключить из своего рациона овощи и каши, которые в него насильно впихивали некоторые люди, называвшие себя его родителями, которым он должен был беспрекословно подчиняться. Он больше не хотел есть только из необходимости, и именно еда стала той вещью, которая пробуждала в нём какие-то эмоции. Возможно, только благодаря спорту, надзору Кевина и специальной столовой для спортсменов, которую Эндрю порой ненавидел, у него не развилось серьёзных заболеваний, связанных с пищевым поведением.       Поддавшись внутреннему бунту, Эндрю стал очень разборчивым в еде человеком, без колебаний отметавшим всё то, что ему не нравилось даже на вид. Он не набивал живот, чтобы существовать, как делал со всеми остальными необходимыми для жизни процессами. Он чувствовал приятную сладость на языке после нескольких плиток шоколада, тепло внутри, от выпитого литра какао, удовлетворяющую тошноту от трёх пинт мороженного за день. Это спасало его на протяжении всей жизни, от всепоглощающей злости окружающих его людей, от непрекращающихся приставаний и изнасилований. Он нашёл для себя всего одну вещь, в которой можно было спрятаться, заменив ненадолго одни ощущения на другие. Содранное горло лечилось мороженным, а украденными леденцами можно было затыкать себе рот по ночам, чтобы не отхватить более жестоких затрещин.       Но, как и всё остальное, с появлением Нила, еда снова приобрела иную окраску. После неразберихи с Морияма Эндрю рассматривал вариант обеда или ужина уже не только для себя. На автомате думал о том, что хотел бы съесть Джостен прямо сейчас или что могло бы ему понравиться. Они иногда встречались за перекусом в столовой, но в такие моменты салат или каша становились вынужденной мерой, которая перестала быть для Эндрю серьёзным триггером. Прошёл и первоначальный восторг от всестороннего меню в ресторанах, откуда они заказывали еду. Всё чаще Эндрю понимал, что ему не хватает ингредиентов, некоторые из них были лишними и вообще лучше было бы заменить кориандр на базилик. Поделившись этим с Рене, Эндрю не искал никакой поддержки или совета, но девушка сказала, что ему стоит попробовать приготовить что-либо самому и эта мысль засела у блондина в голове. И он проклинал Уокер, потому ни в первый, ни во второй, ни даже в пятый раз это нельзя было назвать чем-то вкусным, а Миньярд не привык сдаваться, доводя дела до конца. Получавшиеся блюда были съедобными, но не идеальными по мнению Эндрю. Нил каждый раз с грустью смотрел на огромные тарелки и кастрюли, содержимое из которых отправлялось в мусорное ведро после одной опробованной ложки.       Первый удачный опыт поразил Эндрю своей неожиданностью. Парню просто пришёлся по вкусу процесс смешивания разных продуктов, их взвешивание, разбор по граммам. Это было умиротворяюще, готовка занимала все его мысли, движения становились выверенными и спокойными, даже каким-то образом улучшалось настроение. Со временем он стал включать на фон музыку, но его раздражало постоянно переключать треки под настроение грязными руками, поэтому подкасты заменили её и ещё больше увлекали, полностью смещая фокус внимания с проблем и временами накатывающей апатии. Но когда очередная проба не то, что не вызвала сморщивания, а ещё и настаивала на продолжительном поедании, Миньярд ощутил что-то схожее с радостью от победы. Не от какой-то глупой игры, а от того, что творение его рук удовлетворяло собственные высокие стандарты.       В приливе энтузиазма он затащил на кухню Нила, довольно наблюдая, как тот умял всю порцию, согласно кивнув на добавку. Понимать, что самому нравится приготовленная еда – это круто, но видеть, насколько она вкусна в глазах Джостена – это отдельное удовольствие. Что-то приятно ёкнуло, когда Нил похвалил Эндрю за успех, его гордая улыбка, искреннее счастье за блондина, которого никто так открыто раньше не показывал. Он может впервые начал гореть идеей делать что-то, потому что ему это нравилось и его в этом поддерживали. А от скромного поцелуя в щёку от Нила и благодарности за еду, жар распространился на лицо Миньярда, отдавая каким-то странным чувством нужности и принадлежности к чему-то важному.       После повторения подобного сценария, Миньярд стал спокойно позволять себе готовить не только по выходным, выгоняя всех, кроме Нила, из квартиры, но и в некоторые хорошие будние дни. Только когда Аарон попытался мимо ходом утащить что-то вкусно пахнущее с тарелки, Джостен ударил его ложкой по пальцем, схватив всё что было, поднял над столом, прижимая ближе к себе. - Эй! Ты здесь не один! – Попытался возмущаться близнец, но стоило Эндрю приоткрыть рот, как Джостен стал качать свои права. - Эндрю мне приготовил, значит моё! - Когда чужие руки снова потянулись к тарелке, Нил встал из-за стола и быстро зашагал в спальню, - Моё! Не трожь!       Аарон был шокирован таким поведением и оглянулся на Эндрю, а тот, сдержав гордую собой улыбку, пожал плечами и отвернулся. Ему было приятно получать своеобразную похвалу от Джостена, который превращался в жадного хомяка, когда дело касалось стряпни Эндрю.       Когда он выпустился, привычка готовить здорово отвлекала его от мыслей о Джостене. Он уходил в расчёты, учился чему-то новому, более сложному, но каждый раз оставалась слишком большая порция для него одного. Это всегда был обман, кратковременное забытие, которое оканчивалось ещё большей грустью и злобой на это чувство. И чем сильнее было чувство отправить очередное блюдо Нилу посылкой, тем невыносимей было видеть, что Джостен просто не ест, а сам Эндрю выкидывает половину из того, что готовит, пусть теперь это и вкусно. Он злился.       Отрицательным эмоциям Эндрю был подвержен и сейчас, но уже не от разлуки с Джостеном, а из-за его близкого нахождения. Они не ссорились. Вздорили, может быть, но до ссоры это будто бы не доходило. Да и причина каждый раз была глупой и не серьёзной. Это утро началось с того, что у Эндрю и Нила совпали плохие дни, что значительно усложняло их жизнь, потому что ни один из них не готов сейчас полностью пренебречь собой ради блага другого. Они в равной части пытаются стать сносными, меньше разговаривая и не вынося свою грубость и боль прямо на партнёра, ища обходные пути. Но это план нарушила их кровать, которую Миньярд до чесотки хотел застелить, а Джостен просто хотел разворотить всё на своём пути, а кровать была очевидным решением. Их конфликт нельзя также назвать полноценной ссоры, потому что они даже рта не раскрывали, открыто послав друг друга взглядами. И пусть обычно нейтралитет держал Нил, осаживая в чём-то Эндрю, сегодня он просто что-то прорычал и вышел из дома, громко хлопнув дверью, забыв телефон на зарядке. Громкий звук хлопка, забытый телефон, который означал, что с идиотом снова никак не связаться. А значит его придётся искать, чего Миньярд ну ни как делать сегодня не хотел, но не делать не мог, или мог. Джостен был слишком беспечным сейчас и Эндрю это раздражало, как и собственная истерика без повода, которой давно не случалось. Даже готовка сегодня не спорилась и каждое действие, имевшее раньше смысл, сейчас бесило до такой степени, что хотелось вывернуть себе руки и накричать на кого-то, а может и избить.       Отчаянное бессилие перешло в гнев, до слёз на глазах, заменившись на громкое разрушение, а после и на неконтролируемую дрожь во всём теле со слишком сильной отдышкой. В такие моменты Эндрю вспоминал, что он монстр, в таком состоянии больше чем обычно, что он может навредить Нилу. Нилу, который был сукиным сыном, но на самом деле не был виноват в утреннем гневе, как и Эндрю. Скорее всего именно поэтому он решил уйти, чтобы не усугублять ситуацию. Он бы не стал бежать, он даже не надел кроссовок. Выглянув в окно, Джостен и правда нашёлся на крыльце, прижимая свои ладони к ушам, опустив голову слишком низко. С момента его ухода прошло уже больше часа.       Эндрю несколько раз ударил кулаком по оконной раме, тут же соблюдая секунды при вдохе и выходе, чтобы успокоиться. Всего через мгновенье он заметил что-то мельтешащие по стене и отшатнулся, выругавшись чуть ли не криком. Идентифицировав краем глаза в неопознанном объекте паука, Миньярд быстро направился к выходу, ощущая отвращение и первородный страх по отношению к существу. Он на дух не переносит насекомых, ни в каком виде. А если они ещё и звуки издают, это просто активировало инстинкт самосохранения и бегство от опасности. Уж от насекомых скрыться он способен. Эндрю не мог позволить себе завизжать, как Кевин, или начать активно махать руками. Последнее, наверное, мог бы, но злость не дала время подумать и сделать что-то, кроме как сбежать, яростно ища в ком-то защиты.       И защитник нашёлся сам достаточно быстро. Ещё в прихожей Эндрю буквально влетел в Нила, который пулей вернулся в дом, стоило услышать самый громкий вскрик. Нил слышал и другое. Ругательства, швыряние предметов, но последнее не выглядело как клич гнева.       Встретившись на высокой скорости, Нил по инерции обхватил Миньярда рукой за плечо, оттесняя его за себя, а во вторую руку легли ободранные ладони блондина, которые Джостен тут же заметил. Он провёл по костяшкам пальцем, почти неощутимо, убеждаясь, что это раны не сильные, а обеспокоенный взгляд перевёл на лицо Эндрю, ища какого-то объяснения, всё ещё скрывая его от опасности. По началу, сжав ткань рубашки Джостена, Миньярд ухватился за того мёртвой хваткой, ощущая привычное безопасное тепло. Даже внезапные прикосновения не пугали сейчас, а действительно давали какую-то защиту от детского страха, пожалуй, единственного адекватного, который мог возникнуть у ребёнка. Продышавшись у плеча Нила, блондин ответил. - Паук.       Повисла тишина, прерываемая быстрым дыханием обоих. А потом Нил засмеялся. Он всё ещё придерживал Эндрю, согревая его ладони своей, пытаясь успокоить ноющую боль от трещин, но напряжённое волнение из его тела ушло, оставив после себя какое-то опустошение. Не было ссоры, не было и примирения, но зато сейчас пропала тревожность, с обеих сторон. Эндрю не смеялся. Ни что в нём не располагало к веселью, но расслабленность в линии плеч читалась, как и восстановившееся наконец дыхание.       Оставив Эндрю в коридоре, Нил разобрался с вредителем, отпустив бедное создание на улицу, и прихватил с собой аптечку. Блондин сидел в коридоре на небольшой скамеечке, поковыривая разодранную кожу. Дурацкая привычка. Нил присел перед ним, включая свет. Он молча обработал раны обеззараживающим средством, параллельно дуя в те места, которые стали пениться, чем заслужил удивлённый взгляд от Эндрю, на который не ответил, а потом легкими движениями замотал бинтом в один слой, чтобы кожа так или иначе дышала. Скупое молчание не было между ними привычным, к тому же Эндрю уже сказал целое слово, больше никто идти на уступки пока не собирался. Нил должен был что-нибудь сказать. Он всегда говорил, какие-то глупости, которые держали Эндрю в равновесии. Но Нил без слов собрал аптечку и, осмотрев руку на другие повреждения, унёс её на место, оставляя Миньярда одного. Это злило. Почему вдруг Эндрю сделался виноватым? Грубым ударом свет был выключен. Костяшки вновь заныли, но на этот раз Джостен не повернулся в его сторону.       В гробовой тишине, прорезающий слух всегда немногословному Миньярду, прошёл обед, а после и ужин, между которыми парни разделились по разным комнатам. Вот только это был их первый выходной, и они по традиции, принятой ими, должны были смотреть новую серию шоу, которое не пропускали с его дебюта. Это было кулинарное шоу, которое в тайне очень нравилось Эндрю, но тот не мог смотреть его сам, потому что это казалось странным. Джостен не был против проведения такого досуга, да и перерывы каждые две минуты на обсуждения были необходимы как кислород. Миньярд не мог просто посмотреть его сам, у него рука не поднималась переиначить установленные правила. Он какое-то время смотрел на диван, прислушиваясь к звукам на втором этаже. Нил включал телевизор, он первый садился на диван, Нил должен быть здесь. Но в определённое время вниз спустился Джостен, как всегда, перепрыгивая через спинку дивана, на прыжке словил пульт и включил нужный канал. Обычно при этом Эндрю давал ему подзатыльник, а Нил начинал свои безумные и бессмысленные разговоры. Но в этот раз всё снова происходило молча, хотя Эндрю не мог не радоваться, что рыжий не пренебрёг их традицией, когда был очевидно очень обижен на него.       Нил оставил место с другого края дивана свободным, удобно устраиваясь. Они промолчали на приветствии поваров, которое обычно передразнивали, не шутили по поводу названий инструментов, пропустили коронную фразу, которую повторяли за ведущим. Это было неприятно. Казалось, что всё такое обыденное было разрушено какой-то мелочью. Оба понимали, что плохие дни — это не мелочь, не что-то незначительное или легко решаемое, но Эндрю особо остро ощущал недостаток привычного Нила, который видимо решил отомстить блондину за что-то. Вот только Эндрю уже не был уверен, что одержит победу в этой войне. Он видел, как подёргивается подбородок парня, потому что тот удерживает себя от необходимых ему разговоров, как он сдерживает себя от того, чтобы подвинуться ближе и как ему самому от этого грустно. Эндрю знал, что Нил не любил с ним «вздорить», ощущая физическую напряжённость от этого.       Сделав глубокий вздох, Эндрю сам подвинулся ближе, задевая мизинцем тёплую ладонь Нила. Тот сначала не понял и вроде даже начал отодвигаться, но опустив взгляд, заметил раскрытую бледную руку. Он аккуратно вложил в неё свою, как бы проверяя правильность посыла, немного её сжимая. Эндрю знал, что это его благодарность. Во время каждого смешного момента, или когда один из них хотел бы что-то сказать, они сжимали пальцы сильнее, иногда поглядывая друг на друга.       После окончания шоу телевизор не был выключен, программы шли по расписанию, но Нил немного грустно улыбнулся. - Ненавижу ругаться с тобой, - прошептал он. - Я тоже, - Эндрю крепче сжал его руку. - Мне приснился плохой сон сегодня. Я должен был так и сказать. Мне жаль за постель.       Сколько было вины в этих словах, словно Нил уничтожил всю планету и сейчас очень пытался доказать, что он не хотел и что ему очень жаль. Чертов синдром мученика, не позволяющий Нилу жить спокойно. Эндрю ощутимо сдавил свои пальцы. - Ты ничего мне не должен. Плевать на постель, это всего лишь причина взрыва, не более. Что тебе снилось? Нил медлил с ответом, держась за Миньярда уже двумя руками. - Мама.       Блондин кивнул и подвинулся ближе. Какое-то время они слушали голоса ведущих из программы про стройку, не вникая в суть, просто наслаждались белым шумом. Нил давно рассказал, как погибла его мать. Пусть она не была идеальным человеком, не то что идеальной матерью, Нил верил, что она любила его своей извращённой любовью. Она сбежала вместе с ним, когда могла бросить его и скрыться у родственников. Учила его всему необходимому, оберегала, не смыкая ночами глаз. Она буквально пожертвовала собой, и даже если Эндрю искренне ненавидел эту женщину, он был обязан ей тем, что Джостен вообще дожил до их встречи. Миньярд уважал силу духа восемнадцатилетнего мальчика, который был способен пережить и сотворить такое с телом любимой матери, не упав при том на самое дно, заставив себя идти и бороться, ступая в полную неизвестность. Именно этого мальчика он наблюдал через пару месяцев, заподозрив за ним что-то неладное, почуяв опасность. И этот же двадцатитрехлетний парень сейчас сидел перед ним, держа его, Миньярда, за руку, оправдываясь за плохое настроение. - Да или нет? Нил немного задумался, прикусывая губу. - Ты не злишься на меня больше? - Я и не злился. Просто не выспался. – Это отчасти и было правдой. У Эндрю в этот раз не было веской причины быть таким грубым утром, злость была ему будто необходима, он был бессилен с её началом, но мог наконец совладать с этим и завершить. Он не будет заложником своих эмоций, не станет ими вредить Нилу, и точно не будет себя оправдывать. - Тогда да, - Нил прикрыл глаза.       Эндрю вгляделся в лицо напротив, ища остатки грусти или гнева, ища хоть что-то, что заставило бы его остановиться. Но нашёл лишь доверие, Нил нуждался в его близости сейчас, понимании, которое раньше, как и самому блондину никто не оказывал. Эндрю не умел сожалеть, не знал как сопереживать, не был способен поддерживать. Наклонившись, они мягко соприкоснулись губами, словно в первый раз пробовали друг друга, стараясь не нарушить ни одной из границ. После первого соприкосновения, Нил открыл глаза, облизывая губы. - Мне было сложно молчать, - вдруг поделился парень. - Тогда зачем надо было играть в бойкот? - Бойкот? – Нил выглядел потерянным. – Я думал… тебе не очень хочется пока со мной общаться.       Нил был обаятельным в своей наивности, но иногда уж слишком простым. Эндрю ценил в нём это, но иногда не понимал, как он может быть таким несносным временами. Блондин прикрыл глаза, сжимая зубы. - Просто говори, что ты думаешь. Иногда твоя логика убивает меня. - Когда я говорю всё что думаю, ты называешь меня идиотом. Это была игра без права на победу. Эндрю покачал головой из стороны в сторону. - Тогда просто заткнись. - Но тогда это снова будет похоже на бойкот и… - Нил не успел довести мысль до конца, потому что Миньярд не был готов сломать свою голову прямо сейчас. Он заткнул его лёгким поцелуем, но Джостен не пытался его остановить. - Я отправлю тебя к Би, прекрати. Нил тут же посерьёзнел, приближаясь, для получения нового поцелуя, в этот раз долгого и глубокого. - Я больше не буду, обещаю.       Эндрю был готов поверить в это обещание, потому что Нил был честен с ним словами и чувствами. Потому что между ними было что-то большее чем простые отношения, привычные люблю и заезженные «до гроба вместе». Между ними было что-то большее, для определения чего не хватало простого «вместе». Обещания, которые они давали друг другу без слов не имели времени по исполнению, они были вечными и одночастными, сильными, но невинными, грубыми, но нежными. Они состояли из противоречий, которые были идеально сочетаемыми в них.       Миньярд никак не мог поверить, что чувства в нём не просто существовали, они были взаимными. Кто-то такой глупый, как Нил, влюбился в него, найдя что-то стоящее внимания и времени. Что-то очевидно хорошее, раз называл его, Эндрю, ангелом. Это было смешно и грустно одновременно, потому что казалось нереальным. И Эндрю был бы готов обманываться каждый раз, доверяя безымянному бегунку, но теперь он доверял ему по-настоящему, спустя столько лет, чувствуя свою с ним неделимость.       Этого было много, слишком много для понимания, слишком страшно для признания. Поэтому Эндрю делал то, что умел лучше всего - он целовал Нила, долго и ярко, заменяя действиями слова.