Мастер и Маргарита

Юнги смешивает на палитре охру и оливковый, после добавляя ещё значительное количество чёрного, добиваясь в меру глубокого коричневого. Такого цвета глаза у Тэхёна, в таких глазах не отражается солнце, но видно блик луны. Сердца людей с такими глазами либо полны огромной жаркой любви, что способна растопить все самые холодные уголки планеты, например, Антарктиду; либо же полны ненавистной стужи, что заморозит оставшиеся пять материков в одно мгновение. Но Тэ был исключением: с виду он сам был ребёнком солнца, свет которого притягивал, а внутри скрывалась льдина, не пробиваемая, как гранит. Юнги всегда смотрел в эти глаза с чувством вины, но за что не понимал сам. Льдинка изнутри колола неосторожных, что тянули руки к свету, но Тэхён никогда не защищался открыто. Смеялся, а когда никто не видел, терял эмоции, словно сбрасывал маску. Позировать Тэхён мог часами так, словно и не дышал. Юнги казалось, что сердце у того тоже замирает и долго не бьётся, когда его начинают писа́ть на холсте. Тэхён всегда улыбается, но на всех картинах выходит одинаково грустно. Глаза – они всему виной! Такие прекрасные и переполненные пустотой. Юнги помнит, как однажды серьёзно задался вопросом: — Как только такое возможно? Юнги спрашивает себя об этом тихо, но его слышат. Тэхён чуть вздрагивает. — О чём ты? — Так, мысли о своём. Юнги отмахивается, набирая на кисть цвет. — Как ты можешь думать о чём-то ещё во время работы? — Я думаю только о тебе. — Вот как, — он смотрит прищурившись, но после возвращается к позированию. — Разве чьи-то мысли не могут быть и моими тоже, если они обо мне? Юнги чуть медлит прежде, чем дать ответ, наслаивает краску. — Эту картину пишу я, но на ней ты. Кому она будет принадлежать после? — Конечно мне, я же заплатил за неё. — Но ты не платил за мои мысли. Тэхён вдруг начинает смеяться. — Нелепица какая. Если однажды человечество придёт к миру, в котором нужно будет платить за чьи-то мысли — увольте! И снова он делает это – сбрасывает маску. Уголки губ ещё чуть приподняты, но в остальном он спокоен. Юнги видел много глаз, губ, очертаний фигур, людей и чем-то они даже были похожи на Тэ, но лишь по-отдельности. А сам Тэхён, только он один, сочетал в себе всё вместе и потому был так ценен. «Будут ли мне принадлежать твои мысли, если они обо мне?» Теперь Юнги знает ответ — нет. В тот день Юнги не смог удовлетворить любопытство музы. Ночами гоняя одну и ту же мысль. Изо дня в день, неделей за неделей он лишь думал над ответом, но теперь уже поздно. «Не будут», если сам Тэхён будет принадлежать мастеру. Юнги откладывает кисть и отходит от мольберта, делает глоток вина пшеничного цвета. Санта Маргарита, ох эта винодельня покорила сердце лишь однажды, оставив то, как трофей себе на всю жизнь. Парень на тахте наблюдает за чужими движениями и дёргается, когда тот подходит ближе. Юнги знает, что Тэхён не пьёт, но бокал протягивает, тот ожидаемо отворачивается. Чужая ладонь касается щеки. Юнги чувствует это тепло кожи, под которой скрывается глыба льда толщиной в вечность и возможно продолжает лишь расти и крепчать из-за него же. Он ловит чужую слезу и та холодная, как осенний дождь. Мастер склоняется над своей музой и целует в лоб. Отставив бокал, зарывается пальцами в чужие локоны, такие чёрные как смоль. На затылке тянет верёвку, распуская узел и позволяет сорваться всхлипу с чужих губ прежде, а после целует, пробиваясь языком вглубь. Тэхён поскуливает и пытается отстраниться, но ему не позволяют, сжимая волосы на затылке и притягивая ближе. Юнги был готов отдать весь свой живой жар Тэхёну, лишь бы получить в ответ хоть отголосок южного тёплого ветерка, но парень отказывался раз за разом, снова и снова. Поцелуй с Юнги терпкий на вкус, как и вино Маргариты, отдаёт фруктовым привкусом. Художник поглаживает чужие бёдра, цепляет и подлезает под узлы шибари. Тэхён пытается отвернуться и что-то сказать, но ему не позволяют, взяв за шею и прижав к твёрдой тахте, укладывают полностью и фиксируют голову. Юнги ослабевает ещё один узел и разводит колени парня, протискиваясь и устраиваясь между, он прижимается к нему ещё ближе. Продолжает жадно целовать, да, ему всегда мало Тэхёна, сколько бы картин он не нарисовал, сколько бы вещей его не оставил — мало. Этот ледяной ветер, он должен был остудить пыл, но вместо этого простудил Юнги безумием и одержимостью. В то время, когда айсберг внутри Тэхёна спокойно рассекал водяную пустыню, вулканы внутри Юнги взрывались, извергались и сжигали всё вокруг. Магма растекалась по телу при одном лишь взгляде на чужие губы, руки, изгибы. Юнги был просто необходим ледовый океан Тэхёна, чтоб загасить свой океан магмы. Художник уверен, что нашёл ту самую противоположность себя, что дополнит его, пусть Тэхён не принимает его, Юнги снисходительно улыбается, как улыбаются детям, которые чего-то не понимают. Чужое тело дрожит и всё ещё пытается сопротивляться. Юнги расстёгивает пуговицы и отстраняется стянуть с себя рубашку. — Отпусти меня, пожалуйста, отпусти! — Тэхён плачет, он не сдерживает судорожных всхлипов и реки слёз, глаза его красные и опухшие, как и губы после поцелуев. Юнги справляется с тканью, та красным шёлком падает на пол. — Куда же я тебя отпущу? И больше он не слышит, не позволяет говорить. Тонкие пальцы мастера оставляют на чужой коже отметины рядом с теми, что ещё не сошли с прошлого раза. Все бёдра Тэхёна покрыты небольшими тёмно-фиолетовыми бутонами, что распускаются в жёлтые розы и исчезают. Юнги чуть сжимает чужую плоть и немного злиться, когда не получает ответной реакции. Он целует скулы, медленно проводит языком по ушной раковине, осторожно целует, после прикусывает мочку, спускаясь ниже — к шее и ключицам. Тэхён хнычет, но уже ни о чём не просит, лежит неподвижно, смирившись. И это огорчает Юнги ещё больше, он отстраняется. — Неужели я настолько тебе неприятен? Голос у мастера хриплый и тихий, он всегда был таким бархатным. Тэхён не знает, что ответить, он смотрит испуганно и с мольбой. Юнги не разрывая зрительного контакта, закидывает чужую ногу себе на плечо и чуть наклоняется, целуя бедро с внутренней стороны. Тэхён молчит, сжимает губы и закрывает глаза, из которых льётся ещё больше слёз. Мастер отпускает, чуть грубо отпихивает и встаёт с тахты; не смотрит, подцепив бокал под самое основание, допивает вино и уходит из студии в другую комнату. Верёвки стягивают кожу, конечности затекают, Тэхён поджимает к груди колени, на сколько это возможно, поворачиваясь на бок, руки за спиной болят и покалывают. Тэхён плачет, не понимая, как так вышло. Он не может видеть эту студию, стены которой полностью завешаны его портретами, там на них он свободный человек, глупый и не знающий человек, доверчивый человек. Тогда он ещё не знал, чем закончится одержимость мастера его телом. Все они сходили с ума, так быстро и так же быстро приходили в себя и Тэхён был уверен, что такой спокойный с виду Юнги не поддастся этому чувству. А если так и будет, то сможет сдержать это в себе, но он не смог. За ужином Юнги ничего не говорит, просто и спокойно разрезает мясо на небольшие кусочки, запивает вином. Тэхён поглядывает на открытую дверь, что ведёт на задний двор, но чувствует верёвки, что стягивают его ноги и ножки стула, а потому перестаёт думать об этом. Мастер всегда был молчалив и спокоен, но в этот вечер особенно, словно Тэхёна не было здесь. Но нет, парень вдруг понимает, что если бы его действительно не было здесь, то вёл бы себя мастер с точностью до наоборот: нервно ходил из комнаты в комнату, забыл бы про ужин, думая о Тэхёне и не спал. А сейчас всё хорошо, всё правильно, наверное. Юнги поднимает взгляд. — Почему ты не ешь? — Аппетита нет. — Не поступай так со мной, — он откладывает вилку и нож, промакивая салфеткой уголки губ, — не мори себя голодом на зло мне. — Я не отказываюсь нарочно, просто не хочу. — Есть что-то чего ты хочешь? Юнги знает ответ, но всё равно спрашивает. Выжидающе, но спокойно смотрит, подперев подбородок обеими руками. — Я хочу домой, хочу чтобы верёвки не впивались в мою кожу, ограничивая движения. Да, именно это Юнги и ожидал услышать, он причмокивает, берясь снова за столовые приборы. Больше не смотрит на парня, но Тэхён не замолкает. — А ещё знать, чего хочешь ты? Мастер замирает. Он тоже не желает боли Тэхёну, развязал бы все узлы, срезал верёвки, вот только тот убежит, а это то, чего Юнги точно не позволит. Он молча отпивает вина и оставляет бокал. Поднимается из-за стола и медленно идёт к парню. Встав позади того, кладёт руки на плечи. Он опускается к нему и шепчет на ухо: — Я хочу, чтобы ты был только моим. Он быстро отстраняется и переносит руки на хрупкую шею, сдавливая ту. Его руки холодные и в голове Тэхёна мелькает мысль, что это и есть руки смерти: такие бледные, тонкие, но крепкие и сильные. Парень дёргается, цепляется в попытках хоть чуть ослабить удушение. Слёзы наворачиваются, лицо краснеет, а после кровь отходит, делая его бледным. Руки свисают, а голова склоняется вниз, когда его отпускают. Как тряпичная кукла, он сидит на этом стуле, всё ещё привязанный. Мастер утирает слёзы и больше не плачет над безжизненным телом своей музы. Ножом перерезает верёвки, берёт того на руки и уносит в студию. — Юнги, брат мой, я знал, конечно, что ты увлекаешься ещё и скульптурой, помимо картин, но чтоб так хорошо? — Мужчина в строгом костюме хлопает в ладоши и восторженно осматривает белую статую. — Во истину мастер. — Ты мне льстишь. — Вот всегда ты такой, хоть улыбнулся бы, — мужчина поглаживает холодный мрамор. Всматривается в грустные глаза застывшего юноши. — Как живой. На что мастер ему отвечает: «Мертвее мёртвого» и уводит взгляд, отпивая Маргариту.