О любви на двоих

Они этот день провели на пляже. В объятиях волн, солнечных лучей и желания поскорее остаться наедине. А когда это желание воплотилось в реальность, Чуе почему-то захотелось, чтобы пол ушел из-под ног, и он снова оказался на первом этаже их отеля, на котором он по своей же глупости сказал Дазаю, что хочет серьезно поговорить. А Дазай любит серьезные разговоры. Любит, когда на него с напыщенной уверенностью смотрят, а потом выдают что-то такое, из-за чего у обоих пелена перед глазами и шум в ушах. Что-то, что заставляет даже его сердце стучать громче. И из-за этого он весь вечер не отставал от рыжего с вопросом "а когда мы поговорим? ". Почему-то это когда наступило слишком быстро. Оно стало уже довольно привычным видом на море, сигаретой, одной на двоих и густым кофе. Всё так же одним на двоих. — Так о чём же ты хотел поговорить, Чуя? — Дазай затягивается и прикрывает глаза. Он успел заболеть за эти ничтожные два дня пребывания на море. Горло нещадно саднило, чесалось, а после сигареты так вообще захотелось выдрать его ногтями. Чуя молчит и отбирает сигарету. Он планировал признаться Дазаю в своих чувствах, кажется, с пятнадцатилетнего возраста. И если раньше он хотел сделать это громко, болезненно, так, чтобы знали и слышали все, то сейчас хотелось просто шепнуть те самые три слова в самое ухо, после чего прикусить клыками мочку и с горящими внутренностями от переживаний уйти куда-нибудь на час или два. Поплакать, покричать, тысячу раз пожалеть и две обрадоваться тому, что один из его глупых страхов преодолён. — У меня замёрзли колени. Голос Дазая прерывает уже поднадоевшую тишину. Кофе допито, сигарета докурена. Чем ещё оттянуть этот постыдный для Чуи момент? Накахара опускается на пол и обнимает руками холодные колени Дазая. Он делает это бездумно, нежно, покорно и слишком аккуратно. Выдыхает горячий воздух и прижимается щекой к колену. Он безнадёжен. Осаму старается делать вид, что сейчас не умрёт от нахлынувших чувств и мурашек. Он смотрит на рыжую макушку и, не сдержавшись, проводит пальцами по ней. Старается не касаться кожи, проявлять нежность невесомо и легко. Вообще до этих дней в их отношениях не было и толики нежности. Крики, нескончаемая грубость — да. А прикосновения к коленям, да ещё и такие робкие, словно несущие в себе всё волнение этого мира.. это для них дико. — Дазай, Я так боюсь сказать сейчас что-то, что отпугнёт тебя. Изначально небольшой балкон сужается до атомов, ведь прикосновения становятся слишком ощутимыми для Чуи, слишком ласковыми и приятными для него. — Поверь мне, Чуя, — Осаму улыбается и смотрит на детскую площадку, расположенную точно под их окнами. — Даже если ты не в шутку скажешь, что ненавидишь меня, я.. приму это. Я приму любой приговор и любые твои чувства. Потому что это ты. Не потому, что мы напарники или обязаны чем-то друг другу, а потому, что ты мне дорог. И я тебя никогда не брошу. Чуя сжимается весь от этих слов, губами проходится по внутренней стороне колена и целует, как бы благодаря за приятные слова. Дазай прикрывает рот рукой, подавляет смешок. У него подкашиваются колени под тяжестью сухих поцелуев, а сердце норовит выпрыгнуть из грудной клетки. — Хорошо, тогда, — Чуя шумно сглатывает и пальцами сдавливает ноги Дазая. Он трётся взлохмаченной головой о колени, прячется за вьющейся чёлкой и тихо шепчет: — Я люблю тебя. Осаму слегка вытягивается, выпрямляет руки и опирается на них, отрывая ступни от земли. Чуя с испугом ещё сильнее вжимается в его ноги, не позволяя выпасть тому с окна. Дазай смеётся, на подобии самой побитой жизнью птицы раскрывает руки в стороны, и доверительно наклоняется вперёд. Он знает, что Чуя его не отпустит. Не подтолкнёт. Удержит, вытащит из любой задницы, но никогда не отпустит. — О, Ками-сама! Я самый счастливый человек во всём мире! Меня любит сам Чуя Накахара! А я знал! Зна-а-ал! Накахара чувствует, что ноги Дазая выскальзывают из его рук, поэтому встаёт и параллельно вжимает холодное тело в стену, не позволяя ускользнуть. Он сковывает парня в объятиях, упирается пятками в нагретую задницей плитку и кладёт голову между выпирающих лопаток Дазая. — Ты такой дурак, Осаму. Потому я тебя и.. — Люблю. Я тоже тебя люблю, Чуя. Чуя носом проводит по позвоночнику, тянется к шее и оставляет на ней мягкий поцелуй. Ему не верится, что все оказалось так просто. Без слёз и истерик, без криков и разбитого сердца. И ему хочется спросить одну глупую вещь, отказать в которой представляется невозможным, особенно учитывая всю нелепость ситуации. — Как друга? Дазай разворачивается, не разрывая объятий и наклоняет голову вперёд, стукается лбом о лоб рыжего. — Как человека.