Слушать и не слышать

Amor non quaerit verba

- Опьянение - есть добровольное безумие, - Невесело усмехнулся и опрокинул в себя очередной бокал вина капитан. Вечер был премерзкий. Дождь, гроза, ждущие в кабинете стопки макулатуры, которое уж слишком сильно хотелось сжечь. И себя заодно. Вместе с ней. - Сэр Кэйа, кажется вам уже хватит, совсем язык не ворочается, - Чарльз сочувствующе смотрин на прижавшегося щекой к барной стойке рыцаря. Чарльз часто слышал, как капитан, перепив, начинал вот так невнятно лепетать, и видел, как сразу после этого Мастер Дилюк гневной тирадой прогонял его. Может быть сэр Кэйя лепетал что-то оскорбительное, раз всегда спокойный хозяин так вспыхивал от этих звуков. - Хах, да Чарльз... - Кэйа тяжело поднимается, окидывает таверну взглядом. Венти заинтересованно рассматривает его, сидя на одном из столиков, отпивает немного сидра. Услышал гад. Перед ним болтать хотелось меньше всего, это... немного личное. И точно не для докучего до сплетен Архонта. Особенно этого Архонта. Кэйа злится, но строит игривую улыбку и подмигивает барду, приходится на всякий случай указать пальцем на глаз. Повязка скрадывает слишком много нюансов мимики.  Уже на выходе из таверны Кэйа тяжело выдыхает и наполняет грудь густым влажным воздухом. Дождь так и не прекратился. Хочется вернуться обратно, хочется сесть за самый шумный столик, хочется пить и веселиться, хочется быть свободным и живым. Хочется непомнить ничего, забыть даже себя, отбросить бремя памяти. Так ли поступают боги? Забывают ли они всё то, что причиняет боль?  Нелепая ухмылка, почти смех. Может стоит вернуться и расспросить Венти?  Нет, глупая идея. Им не стоит лишний раз пересекаться. Особенно, когда оба пьяны. Достаточно пьяны для честности. - Истина в вине.       Они устроились на ветвях могучего дерева. Ветви эти были гораздо толще их, а само дерево, кажется, потпирало кроной небо. Огромное. Прекрасное. И дерево, и небо. Где-то под мшистыми корнями этого царственного дерева покоются останки его матери. Кэйа знает об этом, он зам их там закопал несколько дней назад. Земля была сырая из-за недавнего дождя, противно липла к ладоням и забивалась под ногти. Он сбежал от Дилюка во время игры в прятки, и он очень надеялся, что тот будет долго искать его в виноградниках. Сейчас Кэйе нужно побыть одному. Сейчас ему нужно проститься. Дилюк вновь ёрзает головой на его коленях, ещё немного и они точно свалятся вниз. - И всё таки, как же ты мог её потерять? Ты ведь так ими дорожил, - Дилюк не смотрит на брата, он смотрит на тонкие лучи, пробивающиеся сквозь крону. Ему слишком жарко, стоило пойти на речку, Кэйя слишком сильно хотел сюда. После случившегося хотелось поддержать его хотя бы так. - Не знаю, видимо замок разболтался и она слетела. Они всегда плохо держались, слишком большие, - Кэйа хмыкает, и говорит слишком спокойно, Дилюку страшно. Дилюк всё ещё помнит как маленький дрожащий ребёнок, - Кэйа, -плакал каждый раз когда Аделинда порывалась обработать воспалившиеся уши. Боялся. Боялся, что отнимут, выкинут, больше никогда не вернут. - Это ведь были серьги твоей матери, ты так ими дорожил... - Ага, но у меня осталась ещё одна серьга, разве нет? - Он улыбается, криво, уголки губ дрожат. Кэйа так и не научился улыбаться правильно, но, у них ведь ещё есть на это время, да? Длинная серьга с голубым камнем свисала с мочки левого уха. - Аделинда выпорола бы тебя за испачканную одежду, если бы не заметила потери. Она так переживала за тебя, а ты вон, спокоен, смеёшься и радуешься. - Зачем мне плакать, если у меня есть ты? Половина души моей. Дилюк многозначительно кивает, хотя едва расслышал последние слова, - невнятное бормотание, что звучало ломко и искренне. Им было тринадцать. Они были детьми, и нежная юности даровала слишком много свободы для чувств. Счастливых и радостных или тревожных и горьких.       Над долиной ветров дождя не было, и пусть ночное небо всё так же было скрыто грузными тучами, здесь хотя бы было сухо. Легче было дышать. И плакать. В корнях у дерева Ванессы закопана серьга его матери. Вторую он так и не снял. Ни разу за всё время, что пробыл в Тейвате. Не снимет. Никогда. Он стоит, устало всматривается в кору, садится на колени, а после и вовсе ложится на нежную траву, сворачивается, - теснее и теснее, лишь бы занять меньше места, лишь бы стереть себя, уничтожить порок в самом начале. Кэйа плачет. Из глаз текут горячие слёзы. Обжигают кожу. Выжигают клеймо слабости на лице. Сейчас даже повязка их не сдерживает. Он всегда снимал её, когда приходил сюда. Он всегда хотел быть открытым хотя бы перед ней. Он так её любил. Мама.     Кэйа плохо её помнит. Ему было, кажется, три, когда боги обрушили гнев на непокорных. Он помнит, как любил плести тонкие косички на её длинных белоснежных волосах. Таких мягких, нежных, любимых. Совсем не похожих на его - синие и жёсткие, темные-темные, только одна белесая прядь, едва заметная, на макушке. Мама всегда убирала его волосы так, что бы скрыть «огрех», он всегда выправлял прядь обратно. Кажется, столь ненавистное Люком боа - только лишь попытка вернуть хоть каплю любви в свою жизнь, напоминание о её волосах. Глупая и бесполезная попытка, на самом деле. Руки мамы тоже были белоснежные, немного холодные, слишком сильно контрастировали с его золотистой кожей. Если задуматься, в Каэнрии никогда не было похожих на него людей. Мама была как снежинка, бела и светла, отец был бледен, и вечно забирал голубые волосы в тугой хвост. Кэйа был тёмный, грязный, просто пятно, лучше бы вытерли и забыли. Но, так он думает только сейчас, тогда он был счастлив от своей особенности. И мама нежно говорила, что он такой, только потому что он слишком любим всеми людьми, и слишком силён, что бы носить болезненную бледность. Кэйа мечтал, как вырастет и будет защищать маму. Иронично, последняя принцесса Сал Виндагнир умерла, защищая его. Лишь для того, что бы последний король Каэрниах отправил его на верную смерть, в земли убийц его матери. Какая глупость. Какая боль. Кэйа плохо помнил маму. Но помнил, как она нежно пела ему колыбельные на незнакомом, - теперь он знает, что это был всеобщий, - языке, а на родном, каэнрийском, говорила, наставляла даже: Любовь - это страдания         Дилюк в очередной раз злобным рыком выгоняет Кэйю из таверны. Опять напился и бормотал то ли проклятья то ли насмешки. Всё равно не разобрать эту тарабарщину. Рагнвиндр ненавидел, когда Кэйа начинал говорить на родном языке. Кэйа не противиться, уже привык, кидает мору на стойку, поправляет растрепавшиеся волосы, улыбается дежурно, - всё же научился улыбаться, как жаль, - и уходит, не прощаясь и не оборачиваясь. Становится спокойнее, как будто даже тише, и дышать немного легче, мороз не колет глотку, жар не выжигает лёгкие. - Любовь и кашель не скрыть, господин Рагнвиндр, - с видом мудреца роняет бард и тянется за новой кружкой сидра. Дилюк забирает кружку раньше, смотрит зло, полыхает. Потому что слышал похожий щебет пару минут назад, потому что ненавидит звуки этого языка, потому что не понимает. - Что, во имя Барбатоса, ты только что сказал? - шипит сквозь зубы, сдерживается, что бы не прогнать в зашей и его. - Во имя меня, говорю только правду! - смеётся, звенит, и всё таки выхватывает кружку делает несколько больших глотков. Насмехается - понимает Дилюк, над ним насмехается, - Господин Рагнвиндр, а известно ли вам, что именно во хмеле бормочет наш капитан кавалерии? - Да откуда же мне знать, что он скрывает за этой тарабарщиной. Меня куда больше интересует откуда это знаешь ты, - раздражённо, не не гневно, успокаивается, ведёт плечом и направляется к клиенту, что бы принять заказ, - и как много тебе вообще известно, - шепчет, но его слышат. - О, Мастер, я ведь всего лишь бард, мне известны лишь сказки да легенды, - опять заливисто смеётся, смотрит как в чужой стакан наливают вермут. Тоже хочет, но все запасы моры на сегодня иссякли, а на милость хозяина сегодня рассчитывать не приходится. Он наклоняет к освободившемуся бармену, и доверительно прошептал, - но вот ветер, ох, он знает многое, возможно даже всё. Хах, возможно, ветру даже известно, что ночами, меж лоз винограда, шептал юный принц юному мастеру. - Принц? - Ох, Мастер... Вы хотите спросить не это. - Я буду любить тебя вечно и... и Половина души моей, что это значит? - Он часто это говорил? - серьёзно, даже слишком, совсем не в духе взбалмошного архонта. Дилюк не пугается, но чувствует раздражение, медленно переходящее в гнев. Не уж то прпоклятья? Пожелания смерти? Насмешки, над наивным ним? - Постоянно, особенно, когда думал что я не слушаю, или не слышу. - Ах, и почему только вы слышали то, что он хотел скрыть, но то, в чём он решил сознаться прошло мимо вас. - Не хочешь говорить, тогда уж лучше молчи.  Дилюк отворачивается, достаёт несколько чистых бокалов, что бы наполировать их и выставить на полки. Вечер подходит к концу, таверна пустеет, бард остаётся до последнего, ворует у слишком уж пьяных посетителей их недопитые стаканы, горланит несколько баллад даже без музыки, а когда понимает, что остаётся один, подходи к барной стойке. - Я не люблю вмешиваться в чужие дела, но как бы там не было, вы оба - дети ветров, и заслуживаете того, что бы быть понятыми, я буду любить тебя вечно, - обещание, болезненное и зачастую невыполнимое, но наш капитан, кажется, всё ещё не нарушил его, половина души моей - признание слабости и ошейник, добровольно надетый на собственную шею, поводок же вручён вам, Мастер. - Ничего конкретного, бесполезно. Просто уходи уже, мы закрываемся. - Это не мои тайны, господин Рагнвиндр, я и так сказал больше, чем следовало. В конечном счёте, вы всегда можете спросить у капитана, уверяю вас, он не сокроет правду. - Проваливай. - Вот моё тебе напутствие, и да будет оно благословлено ветрами. Многое прощая, сильный становится ещё сильнее. И, просто знай, Принц никогда не был опасен для Мондштата, только для себя, - ветер окатил помещение, наполнил его душной, и одновременно освежающей, элементальной энергией. Это действительно было благословение Архонта. Благословение, сказанное на языке проклятой богами нации. На языке, который Дилюк не знал.   Дилюк не понимает. И понимать не хочет. Ни обещаний, ни признаний, ни благословений, ни этого глупого «принц». Очередная шутка глупого и пьяного Архонта. Но, кое что Дилюк всё же понял. Венти принял его, этого дурного повесу, принял его, как дитя Мондштата. И, то ли это очередная несусветица, которую часто творил бард, то ли искреннее признание и принятие. И Дилюк не знает, чего из этого он хочет,- и одновременно боится,- больше. Виски сдавливает от ненужных мыслей. Хочется поскорее очутиться дома. Запереться в своей комнате, зажечь сумерские благовония и провалиться в сон, глубокий, без сновидений. Дверь таверны закрывается только с третьей попытки. Давно пора сменить замок. Ночь холодная, по коже пробегает дрожь. Домой. Нужно просто прийти домой. Но... «Но» сидело на мосту, свесив ноги над Сидоровым озером. Заливисто смеялось над чем-то. И курило. Значит пересёкся с Розарией. Только у неё он брал сигареты. На перилах рядом стояла бутылка. Тоже, видимо, подарок от сестры. «Но» не любило кагор, и Дилюку противно от мысли, что он всё ещё это помнит. Кагор был выпит. А заливистый смех продолжался. Яркий, но какой-то... неправильный.   Хочется пройти быстрее, мимо. Что бы не заметил, что бы ни заговорил. Потому что говорить с пьяным Кэей опасно. Для них обоих. Потому что сдерживать себя становится трудно. Опять же, им обоим. И Кэйя, вусмерть напившись, с трудом контролирует речь и вечно перепрыгивает на этот...язык. И Дилюк, с трудом контролируя себя, злится, потому что... Потому что понять, иногда, действительно хочется. Но, так, в дальних уголках сознания, где-то рядом с воспоминаниями о ночах, проведённых вместе на крышах города, после патрулей. Очень дальних уголках сознания. Благословение, кажется, было эпитафией, потому что его замечают. Ему улыбаются. С ним говорят. - Ох, Мастер! Вы сегодня совсем поздно закончили, даже жаль, что не смог посидеть до конца, - снова смеётся, и в смехе выдыхает дым. Взгляд поднимает к звёздам, - Вы знаете, Мастер, созвездие одной очень мудрой птицы недавно так засияло. Звезды такие забавные, не правда ли? - Иди проспись, опять говоришь ерунду, - сил на ругань нет, виски сдавливает всё сильнее, и всё сильнее хочется быть не здесь. - Мир держит всё в своих объятиях. Вот незадача, да, Мастер? Вот так и получается, что мы неизбежно встречам друг друга. Нас просто сжали со всех сторон. Шутка богов, не иначе! - и снова этот смех, неправильный в корне своём, - ах, как была бы жизнь прекрасна, если бы свобода была дарована от рождения. Дилюк не выдерживает, слушать и слышать это желания нет. Потому что виски сдавило, потому что спать хочется, потому что... Потому что что-то грызёт внутри,- мерзкий юный голос, какого-то глупого рыцаря, того, что не успел ещё потерять отца, - нужно услышать, нужно понять. Нужно, потому что это для него, о нем, и, о них. Вот только никаких «их» давно нет. Поэтому шаг быстрее, что бы дальше, от него, от города, от воспоминаний о «них». Глупых, и давно забытых. Дома он запереться в комнате, зажжёт сумерские благовония и провалится в сон, - тяжёлый и без сновидений.       Мир был враждебен, но осознать он смог только сейчас. Лежа в собственной крови в какой то канаве Фонтейна. Он, конечно, выживет. Но это известно сейчас, а тогда, в голове роились сотни мыслей, и сотни картинок. И все о былом. О том, что было, и чего не вернуть. Забытые, совсем детские воспоминания, и свежие, что раной где-то между рёбер свербят. О дне, когда ему перевалило за светлые 17, когда воздух наполнялся запахом скорого дождя, а мысли - томящим желанием, к отцу и домой. Дома стол, любовно накрытый Аделиндой, подарки и искренние поздравления. Дома был...дом. А в итоге, дома ждала скорбь и злость  на собственное бессилия. Дома ждала немая истерика, разбитая посуда и холод. А ещё, дома ждал он, и его слова. Не злые и не жестокие, но это он только начинает понимать. А тогда, не понял и не услышал. Дома был крик, брошенный в руки,- уже не брата,- тренировочный меч. Потому что негоже нападать на безоружного. Дома было в гневе сказанное «защищайся!», - попытка убавить муки совести. Дома было сопротивление и паника, и страх, и боль в глазах на против. Дома был выроненный из трясущихся рук меч. И тихое «смерть - мой последний аргумент», что тогда казалось издёвкой. А сейчас, роясь в этих мучительных воспоминаниях, начинает казаться мольбой. И от этого только ещё хуже, тошно. И сознание, его огоньки, теплящиеся в умирающем теле, только подбрасывает больше картинок того дня. И так нестерпимо хочется понять, и не понимать. Фраза эта, впилась в сознание, как и все предыдущие, сказанные этим голосом, на этом языке. И Дилюк пробует повторить, на вкус её пробует. И так, теряя сознание в какой-то мерзкой канаве, с невнятной фразой на устах, он встречает свой девятнадцатый день рождения. И свою первую, почти, смерть.     Потом, он старается не вспоминать тот день. Не вспоминать предсмертные,- как тогда казалось,- мысли. Потому что проще было злиться и ненавидеть, чем сожалеть. Потому что и без этого он сожалел о многом.     Сумерские благовония не помогли, не спасли от сновидений. Голова теперь болела ещё сильнее, чем прошлой ночью. А руки потряхивало. Нужно отвлечься. Работа отлично с эти помогала. День прошёл за подготовкой налоговых деколораций, которые могли подождать ещё неделю, но были закончены сейчас. Календарь подсказал, что капитана не будет сегодня в штабе, - он всегда брал выходной в этот день, из года в год, - а значит бумаги можно отнести самому. Заскочить поприветствовать Джин, и, если получится, отвлечь старую подругу от работы.   - Чарльз, сидр и две бутылки одуванчикового,  с собой. - Минутку, Капитан. Вот ваш заказ, и... Вы часом не приболели? Выглядите неважно. - Похмелье, друг мой, похмелье.   По кривым тропинкам до дерева Ванессы. Погода сегодня солнечная, а ветер нежно ласкает травы. Благодать.  Дерево встречает шелестом листьев, и мерным журчанием ручья. Он обратил столь чудесное место в склеп, и пришёл поминать усопших и ушедших.  - Рождаясь - умираем, - тихий шепот и вылитый у корней сидр, - ты никогда не любила вино, надеюсь я смог тебе угодить. - Погибшая однажды, ты вернулась, что бы дать мне жизнь и умереть за меня. Какая глупая смерть, и жизнь. Наверное, было бы лучше, останься ты навсегда во льдах и снегах Виндагнира, как было предначертано звёздами. Наверное, ты была бы счастливее. Он открывает бутылку вина и смело отпивает половину. Слегка вздрагивает и медленно опускается на землю, сокрытой в тени дерева, на могиле своей матери. Он пересказывает последние новости, поёт старые песни, вспоминает моменты, из недолгого, но счастливого детства, проведённого с ней. А солнце тянется к горизонту. Небо краснеет, горит, алым пламенем, закат. И память, больше не болезненная, но тоскливая, у носит его в далёкие земли. Где она жила, не долго, и несчастлива. Где её насильно вырвали из цепких рук смерти, вытопили из вековых льдов Виндагнира, что бы она подарила жизнь наследнику. Кровь от крови, плоть от плоти. Он играется, запуская снежинки в воздух и допивая вторую. Его крио, казался бы ему глупой насмешкой, если бы он не знал почему. - Царица была Архонтом любви, пока не потеряла свою любовь во льдах. А теперь, она спасает жизнь ребёнку своей любви. Ах, да почему же всё это так похоже на цирк и не похоже на жизнь? Тяжёлый вздох, последние глотки, откинутая в сторону бутылка. - Мам, а ты любила её? Ты часто о ней рассказывала, но никогда о чувствах. А меня, мам, ты любила? Смех, переходящий в плачь. Ну что за глупые вопросы? Ответы закованы во льдах и закопаны в землю. Ах, как бы хотелось повторить их участь. Потому что правда, как он успел выучить, - это не о добре и благодетеле, это о боли и ожогах, на теле и душе. - Каэнрия была казнена огнём, вот уж шутка судьбы.   И этот неправильный смех, снова доносится до того, кто не хотел бы его слышать. Это потом, уже ночью, когда капитан уснёт, провалится в пьяное забытье, Дилюк выйдет из своего укрытия у ручья. И только тогда он позволит себе прикоснуться, приподнять повязку и увидеть шрам, - ожог у глаза. «Каэнрия была казнена огнём». Это немного больше, чем исторический факт. Это крики его матери, что сгорела где-то там, на далёкой земле. Дилюк не сожалеет, но сочувствует. Наверное именно из этого сочувствия он накрывает Капитана своим сюртуком, из этого сочувствия он сидит с ним, спящим, до самого утра, и из того же сочувствия возлагает букет ветряных астр у корней могучего древа.   Однажды, он узнает язык сожженный земли, однажды он поймёт слова, что шептал ему маленький принц. Но, сейчас, он не хочет знать и понимать, но хочет быть здесь, рядом. Только сейчас, пока день окончательно не поглоти уходящие сумерки.