Заколоченные окна

Некоторым людям не суждено полюбить. Это и дар, и проклятие, незримые веревки, опутывающие все тело, но делающие их свободными среди всех. Мне часто повторяли, что все это бред; что человек не может никого не любить, когда есть семья и столько хороших людей — безусловно! и я ведь люблю их и люблю так сильно, как не любят этот мир гринписы. Такова моя любовь. Я всем повторяю, что нет того «особенного», которого я могла бы полюбить сильнее, чем детей, улыбающихся так ярко светящимся солнцу и звездам, чем собаку, что со мной с самого детства, или сильнее, чем искусство — сотни книжных миров, отражающих природу, людей и целые цивилизации за стенами моего маленького города. И готова повторить еще тысячу раз: никогда я никого не любила. Мама часто говорила мне в детстве, что за стенами мира нет, что этот город, полный лицемерных людей, единственный мой выбор. Здесь ценят тайны так, как не ценят человеческую жизнь, и заколачивают окна досками — нет в этом городе ни единого лома или топора, но есть бесконечное множество молотков. Они стучат каждое утро во всех домах, когда хозяины, выбирая самый длинный, надежный гвоздь из коллекции, забивают ими окна, чтобы ни один прозорливый глаз не заглянул ненароком в их дом. В моем окне сто двадцать семь гвоздей. Я забивала их каждый раз, когда разочаровывалась в тех, кто клялся друг другу в вечной любви и бросались в объятия к другим. Здесь не так много выбора, чтобы бояться остаться одному, для каждого найдется пара на всю жизнь, ведь даже живя в одном доме, просыпаясь в одних спальнях, гвоздей в их окнах между ними будет становиться все больше. — Мелисса, — тихо звучал его голос, приглушенный ветром, задувающим в мою комнату из окна. Маркус смотрел на меня с такой теплой улыбкой, и я не могла поверить в то, что это не сон и что человек за годы может поменяться так сильно — он статный, короткостриженый, а его пальцы — разодранные в кровь. Он ничего не говорил, а я нервно сглотнула. Мне не пришло в голову ничего, кроме неловкого: — Как служба? — Тяжело, — коротко ответил Маркус и с усмешкой толкнул свисающую с окна последнюю доску — она покачалась из стороны в сторону и упала на мою кровать к остальным. Он прыгнул следом, а я, напрягшись всем телом, отпрянула в другой угол комнаты и схватила со стола карандаш, непонятно зачем сжимая в кулаке. Не знаю, что на меня нашло. Внезапно давно мертвые бабочки ожили и взметнулись к горлу, заставляя меня задыхаться, а все существо кричало мне: «Беги!». Но я не сдвинулась с места. Маркус никак не прокомментировал мою реакцию и только удобнее устроился на постели, скрестив ноги, чтобы продолжить. — Ты всегда мечтала увидеть мир за стенами. Он… ничем не отличается от нашего города. Там не заколачивают окна, но люди такие же. Зато есть горы и бескрайние поля, а еще знаешь… море такое соленое, что даже стряпня Стью кажется совсем безвкусной. Маркус смеялся, пока говорил, и никогда его смех не был таким искренним. Я помню, как мерзко он глумился над бедняжкой Маргарет в компании своих идиотов-друзей, когда она протянула ему записку с признанием. Сейчас же ничто не напоминало в нем того парня — должно быть, армия изменила его очень сильно, но это не значило, что я не могла смотреть на него, как на сумасшедшего и представлять, как я разделаюсь с его телом и скормлю останки собаке. Конечно, я бы не сделала этого. Маркус, как и я, был одним из немногих, кто не умел любить. Его красноречивый рот столько раз повторял «Клянусь, на всю жизнь!», что мне не хватило бы гвоздей, купленных на годы вперед. Но благо для меня он оставался немым. Мы презирали друг друга: я его за легкомыслие, а он меня за попытку быть хорошей для всех, и нас всегда устраивал такой расклад. Пока я разносила пироги по домам и общалась с малышами в детских домах, он кутил в клубах и пытался приударить за очередной наивной девушкой; пока я вытирала слезы его бывшим, так и не успевшим стать настоящими, он бежал за другими и мы встречались с ним только в коридорах школы и на встречах общих друзей. Нас считали красивой парой, а я целовала его девушек в губы. Маркус, конечно, знал об этом, но никогда не был против и даже пытался меня познакомить с одной, но обломался. Больше, чем кому-либо в этом городе, нам признавались в любви, однако мы никого не любили. Помню, однажды, мы встретились в клубе и всю ночь плясали в центре танцпола, разбрызгиваясь потом и прижимаясь взмокшими телами друг к другу: я впервые доверила ему стакан и по пьяни мы даже поцеловались. Маркус, признаюсь, был невероятно хорош. Хорош во всем, что он когда-либо делал, в спорте и даже учебе, что, не будь он таким мудаком по отношению к девушкам, то я бы согласилась с ним встречаться, но не думаю, что когда-либо смогла полюбить. Точно так же как и он меня. — Ты всегда умел красиво говорить, но давай ближе к делу, — прервала я его посреди речи и расселась на вращающемся стуле, прижав одну ногу к колену, а другую подмяв под себя. Карандаш вернулся в пенал. Мне все еще было не по себе, но я не хотела показывать ему смятение — точно не ему и никому в этом городе. Но он уже голыми руками снял с моего окна доски и теперь слизывал с пальцев кровь, зубами пытаясь вытащить из них кучку маленьких и больших заноз. Маркус устало выдохнул и улыбнулся. — Дослушай меня. Ты знала, что среди молодежи уже не модно петь серенады под окнами и дарить цветы? Они отправляют друг другу картинки с котиками и подписывают это как «you», знаешь, как ты в детстве показала мне на дохлого голубя и сказала, что это я. Я слушала его внимательно и забрала непонятно зачем протянутую мне подушку, а когда он сказал про голубя, я спрятала в ней лицо и не сдержалась. Смех разливал в груди тепло, каким никогда не мог поделиться алкоголь, который я пила, чтобы согреться промозглыми ночами в одиночестве. Ведь мы с Маркусом знакомы всю жизнь — это правда, и я до сих пор храню его самые постыдные тайны. Например, что у него на плече шрам от зубов еще с детского садика, когда его до крови укусила девочка за то, что он дернул за косички, или о том, что он писался в постель на тихом часу на протяжении трех лет. Я не вспомню, почему назвала его голубем в тот раз, но ярко помню как скривилось его лицо при виде трупа. Маркус продолжал. — И на прощание они только слабо машут ручкой, а не целуются часами под подъездом, пока их телефоны разрываются от звонков мамы, чтобы потом перемывать всю посуду в доме, — он почесал затылок и посмотрел на меня с какой-то тоской. — Так делаешь только ты! Твои бывшие жаловались мне, что целуешься ты просто отвратительно, — сказала я, положив голову на колени, и улыбнулась, а Маркус только пожал плечами. Никогда я еще не растворялась в такой нежности к существу, которого всю жизнь ненавидела, но отчего-то всегда была рядом, ведь откуда у нас еще могло взяться столько воспоминаний, из-за которых мне хотелось кричать? — А сама что ты думаешь? Тебе нравилось, когда я целовал тебя, и ты даже лезла ко мне первой, — он самодовольно выпятил губы и наклонился вперед, но скоро в его лицо прилетела подушка и тогда уже я в триумфе вскинула руку и сказала «Хедшот!». Вдруг захотелось откопать на чердаке водяные пистолеты и пойти обливаться на улицу, но стояла холодная осень и, к счастью, не было хотя бы дождя. — Бред. Это ты лез ко мне, когда я несла тебя, бухого в хлам, домой, хотя могла бы оставить там. — Ты бы не сделала этого, — заявил Маркус. Он хлопающими глазами смотрел на подушку, прежде чем уткнуться в нее носом и скоро уложиться щекой. — Ты прав, — я кивнула. — Но ты облевал мою одежду и с тех пор каждый день находил на коврике кучку моей собаки. — Так это была ты! Я думал, это Маргарет мстит мне за то, что я отверг ее. Почему я вообще должен был принимать ее чувства, если она такая… — Маркус запнулся, когда я ногами пододвинула к постели стул и наклонилась к нему: дыхание друг друга опаляли наши рты, но я быстро отстранилась, когда щелкнула его по носу, — не нравилась мне, впрочем. — Не притворяйся, что ты не знаешь, я даже не пыталась скрывать этого! И ты не должен был принимать чувства Маргарет, но повел себя с ней как последний мудак, хотя ты и есть, — я вдруг перестала улыбаться и уставила невидящий взгляд в пол, пока пыталась справиться со злостью в груди. Во мне говорила обида, потому что Маргарет была одной из немногих девушек, которой я могла открыться в прошлом — она дарила мне букеты полевых цветов и рисовала открытки, когда жизнь казалась совсем невыносимой, а после сама закрылась в себе. Маркус недолго молчал, а после сказал уверенно: — Признаю, я был мудаком. Мне жаль, — я подняла на него озадаченный взгляд и ничего не ответила, решив, что слова будут лишними. Их и так было слишком много в нашей жизни: они вселяли надежду и безжалостно рушили все то, что строилось годами, потому что ни одно из них не отражало действительность. Я верила в поступки, а он — болтал без умолку. Это всегда было нашей проблемой, поэтому сейчас, когда он замолчал, я растерялась. Конечно, такой как Маркус не мог молчать долго, поэтому скоро снова начал нести бред о мире за стенами. — Мясо кита очень жесткое и напоминает говядину, а еще просто ужасно воняет рыбой, что есть невозможно. Зато кальмары нежные, но их щупальца продолжают сокращаться даже после смерти у тебя во рту и это довольно жутко, поэтому я не стал бы пробовать их когда-то снова. Маркус ощетинился. Чем больше он говорил, тем выше на лоб ползли мои брови — он нес такую несусветную чепуху и мне хотелось от души врезать ему, чтобы он перестал дурачиться и пытаться меня провести. — Ты служил или занимался всякой ерундой? Откуда ты все это знаешь? — спросила я, сощурившись. Маркус напрягся под моим взглядом и покачал головой, будто пытался собраться с мыслями и, к слову, говорить правду никогда не было ему к лицу. Но сейчас он сказал: — Это тоже ложь. Я сказал тебе, что меня забирают в армию, потому что ты как-то сказала, что тебе больше нравятся отслужившие парни, — он смущенно зарылся пятерней в челку и спрятал лицо за ладонями, пока я не отняла его руки и не сжала в своих прежде, чем успела осознать, что делаю. Маркус выглядел расстроенным и отчего-то мне захотелось обнять его, но я сдержалась. — После смерти мамы мы с отцом путешествовали по миру. Я записывал самые глупые глупости, чтобы рассказать тебе их, но на самом деле в том мире никогда не было ничего особенного, иначе я не стал бы возвращаться сюда. Он везде одинаково гнилой и где угодно ты встретишь такого же мудака как я, который скажет тебе «Люблю», а потом умчится на другой конец света, притворившись, будто собирается отдавать долг родине, чтобы избежать ответственности. Но я знаю, что ты найдешь удивительное даже там, где его нет. — Маркус… — Ты знала, что твое имя означает «мед»? Мелисса. Глупый вопрос, конечно ты знала это, а я просто случайно узнал, когда рылся в интернете в поиске твоей странички вк. Почему ты удалила ее? — Маркус вырвал ладони и тогда я ухватилась за его подбородок, чтобы посмотреть в глаза — они были пустыми и полные слез, какими никогда я не видела их у него. Разве умели жестокие люди плакать? Он был бессердечным подхалимом и использовал людей, поэтому я никогда не думала о том, что он тоже умеет сожалеть и что-то испытывать, а теперь сама чувствовала себя эгоисткой. — Ты часто повторяла, что не умеешь любить. Наверное, это правильно, ведь любовь делает нас такими беспредельно жалкими и убивает амбиции. А ты хотела стать волонтером и путешествовать по горячим точкам, чтобы записать мемуары, которые стали бы памятью о тебе и, знаешь, сам я уже никогда не забуду какой ты была… но все равно буду ждать, когда ты издашь свою книгу. Его голос срывался в молчаливом рыдании, а я не знала, что делать. Мне так часто приходилось утешать маленьких детей, которых отругали взрослые или у которых порвалась их любимая игрушка, но я не думала, что когда-то передо мной будет плакать взрослый парень. Не просто кто-то, а именно Маркус. Ведь с самого детства он казался мне таким сильным и непоколебимым, что я не могла поверить в реальность происходящего. Но его тепло было настоящим — но он оттолкнул меня, когда я попыталась обнять его. — Объяснись, Маркус. Я никуда не собираюсь и то, что ты говоришь мне, всего лишь несбыточная мечта, — я не понимала как он мог запомнить слова, которые я говорила ему много лет назад, когда мы еще учились в школе. За мной ухаживал красивый парень, а я тогда жаловалась ему о том, что мне не нужна любовь и все, чего я желаю, так это сбежать из этого города и помогать людям. Он даже вспомнил, что я когда-то увлекалась письмом, хотя лишь раз и то мельком видел мой рассказ, который я писала на переменах, пока одноклассники бегали в столовую и носились по коридорам — Маркус всегда был вместе с ними, но все равно умудрялся знать обо мне больше, чем я о себе. — Если это несбыточная мечта, тогда поцелуй меня. Если ты не упорхнешь отсюда как птица, подари мне надежду, что когда-то ты тоже полюбишь меня, — Маркус горько плакал. Я же хотела схватить его за грудки и заставить сознаться мне, что он снова солгал, как лгал многим девушкам, потому что он не мог любить меня. Только не он. Столько раз, я помню, мне признавались в любви и предлагали встречаться, что я уже никому не могла поверить, но Маркус говорил так искренне и отчаянно, что мне хотелось избить его до смерти и, на этот раз серьезно, скормить моей собаке. Некоторым людям не суждено никогда полюбить. И много раз я повторяла себе и другим: никого и никогда я не любила! но почему что-то неосязаемое и вовсе несуществующее, как многие называли «душа», могло так болезненно разрываться на части? Я не поцеловала его. — Я не даю обещаний. Но ты как никто другой должен знать, что мне нельзя за стены! Я умру сразу, как только окажусь за ними, потому что я такая… такая беспомощная, у меня нет ни друзей, ни средств, ни опыта. Потому что я трусиха и ты знаешь это, Маркус, — я в ярости разводила руками, пока не опустила их в безысходности и мелко затряслась в сдерживаемой истерике. Никто из нас не протянул другому руку, чтобы утешить. — Потому что ты никогда и не хотела за стены! Вот в чем правда, Мелисса, ты продолжаешь искать оправдания даже сейчас, чтобы остаться, потому что что-то продолжает удерживать тебя здесь. И, боже, как сильно я хочу быть этим «чем-то»… Я пытался ненавидеть тебя, когда ты повторяла, что я идиот, даже не пытаясь выслушать, но не смог избавиться от этих назойливых чувств. Потому что я люблю тебя. Это ничем не заглушить. Я не поняла, в какой момент по моим щекам потекли слезы, но я пришла в себя только тогда, когда услышала, что кричу. Мой разум в беспорядке разрывался на части, когда на перипетии бесконечное количество мыслей складывались в одну единственную, а я продолжала повторять «нет» и отрицать. Потому что я ненавидела клубы и столько раз, вместо того, чтобы дома писать одну из своих книг, каждый раз оказывалась там и напивалась в хлам, чтобы увидеть его хоть краем глаза. Как он смеется и веселится с другими, нет, я никогда не ревновала его! я лишь хотела убедиться в том, что он жив и он в порядке, но вслух говорила, что презираю его. Я уводила у него девушек, чтобы узнавать о его жизни в рассказах, я целовалась с ними, чтобы он сожалел. Но никогда я никого не любила. — Зачем ты пришел? — спросила я, мечтая оказаться подальше отсюда. Но больше всего я хотела раствориться в его объятиях и не отпускать, потому что в тот день, когда Маркус уехал, я проплакала всю ночь. В комнате вдруг стало так тихо. Он перестал плакать и теперь тупо смотрел сквозь меня, а я машинально потянулась вытереть его лицо рукавом. — Докажи, что это не просто слова. Собери вещи прямо сейчас и уходи отсюда до рассвета, пока тебя будут ждать мои друзья. Они отправляются в путешествие автостопом и неизвестно когда вернутся снова; я соскучился по городу, так что останусь здесь, но больше не буду тебя ждать, — Маркус перехватил мою руку и, отпустив ее, поднялся на подоконник. В открытое окно падали первые капли дождя, а ветер разносил листья плюща — еще недавно чистое небо закрыли тучи и начался ливень, он стенал вместе с нами, пока мы прощались в этот раз навсегда. — На кой черт тебе столько гвоздей, скажи? Но это уже неважно: я убрал все доски и теперь ты не скажешь, что не можешь уйти. Так что, ты остаешься? Мне стоило воспользоваться шансом, когда он в алкогольном беспамятстве не мог даже ходить — я должна была скинуть его с крыши дома еще тогда, а не мстить так по-детски. Я хотела вгрызться ему в лицо и заставить пожалеть обо всех словах, что он сказал мне, но еще больше — поцеловать, как он попросил, но вместо этого я схватила рюкзак и запихала в него вещи из шкафа, отрыла в ящике документы и выбежала из комнаты так быстро, что не успела в посмотреть на Маркуса в последний раз. Он был моим другом столько лет, всю мою жалкую двадцатилетнюю жизнь. И из-за него, — или из-за глупой гордости, — я бросала университет, семью, девушку и мчалась в ураган по улице, не замечая слез и не слыша звуков, вырывающихся из раздраженного горла. Я остановилась перед воротами и обернулась, чтобы закричать: — Никогда я никого не любила! Я вернулась в родной город спустя пять лет: счастливая, загорелая и известная на всю страну своей книгой. Мой отец умер спустя год после того, как я уехала от них, мама похоронила его вместе с собакой и содержала маленькую девочку из детского приюта, поэтому дома мне больше не было места. Я замечала все больше домов с открытыми окнами. Редко попадались те, что были заколочены досками, да и не было больше так много ворчащих стариков во дворах. Маркус женился и воспитывал двух прелестных девочек, а его женой оказалась моя противная одноклассница и это было правильно, что плохие люди держались вместе. Но, конечно же, это была только шутка. Моя карьера писательницы закончилась в тридцать семь лет, когда я слегла с болезнью, но я умудрилась дожить до глубокой старости и, к счастью, умерла безболезненно. Мне больше не признавались в любви, а я, как и мечтала в детстве, прожила свободную жизнь в гармонии с собой.