карабАРС-барабАРС
10 июля 2023 г., 11:05
•••
Антон нервничает. Бегает глазами по бывшим когда-то бежевым стенам, со временем выцветшим, замытым и покарябанным, смотрит на часы через каждые три минуты, и ходит взад-вперёд по больничному коридору, измеряя секунды километрами шагов. В голову лезут разные мысли и он, шарахаясь между ними, не может сосредоточиться, от чего начинает психовать сильнее и не выдерживая, присаживается на узкий стул, скованный железными болтами с такими же одинокими собратьями. Сидит, широко разведя колени, упёршись в них локтями и впадает в раздумья. Это второй приёмный покой за последние четыре гастрольных города. Арса, чертяку этого, точно кто-то сглазил. Светит своим фейсом налево и направо, улыбается ямочками невозможными, доигрался, видимо. Позвонить, что ли маме или бабуле, узнать, что там делают от сглаза, солью макушку посыпают или святой водой опрыскивают. Если Арс зацепиться не может и размотать клубок тянущихся вереницей непрекращающихся неудач, то придётся Антону взять всё в свои руки. Арсу либо бумеранг прилетел, либо он реально проштрафился, но фортуна убежала от него, сверкая пятками, не оглядываясь. Или всё дело в невнимательности, или шило неуёмное у кого-то в заднице, но, однозначно, что-то происходит — провода сами по себе вокруг ног не обвиваются и ножки у кресел не отваливаются. — Подвинься, — прокуренный голос, принадлежавший с виду пропитому пенсионеру-подростку, вырывает из раздумий. — Заболел, парень? Поломался? Антон отрицательно мотает головой. Антон не заболел, но Антон поломался. В сегодняшнем происшествии обвинять себя Антон и не обвиняет, вот только на хрен он попёрся с Арсом в больничку, если не виноват, объяснить не может. Точно уж не на правах друга, того с лёгкостью мог заменить Серёга, верный паж и помощник, он всегда за него горой. Прыти хоть и поубавилось с наличием в его жизни новой длинноногой подруги, и он, метафорически, вложив арсеньевскую руку в шастуновскую ладонь, передал последнему все права и ответственность за Арсов настрой, но изредка всё же поглядывал на Антона волком, не доверяя. Из Антона и партнёр-то никакой, по мнению Серёги — только получающий, облизанный и заласканный. Как дитё единственное, перебежавшее из одних рук в другие. Но эти другие оказались на удивление любящими, поддерживающими и ничего не требующими взамен, которые в обиду не дадут, перед другими взрослыми отобьют и защитят. Хорошо устроился Антоша, удобно. Антон трёт виски́, мотает головой, отбрыкиваясь от загна́вших его мыслей, ловит ухом поскрипывание двери от резкого сквозняка и в мутных больничных стёклах различает силуэт Арса, шагающего по длинному коридору. Арс, конечно, красавчик. Антон заглядывается на него как кот на масло, на выправку арсеньевскую, с плечами разведёнными, ему бы военным быть и в форме щеголять с ошеломительным эффектом. Смотрит Антон на невероятные ноги, длиннющие и выхаживающие походкой строгой, благо, что в больнице, Антон бы точно не удержался и сцапал бы его за задницу. А задница, вы видели эту задницу, она же просто отвал башки. У Антона на лице написано вселенское обожание, но Арс, не останавливаясь, проходит мимо него к выходу, бросая на ходу: — Норм всё, просто ушиб. И уже на улице, стрельнув сигарету у курившего рядом санитара, затягивается глубоко, чтоб пробрало сразу до покалывания в лёгких. Антон, чуть помедлив, выпав в реальность из своих мыслей, выходит следом. Хлопает себя по карманам — в спешке позабыл о сигаретах. Оглядывается и приняв от санитара и сигарету, и зажигалку, благодарит того взглядом, притуляется к перилам. — Снимок отдали? — затягивается также глубоко и дыхание задерживает, даёт напитаться организму отравой. — Да норм же всё, к чему он? — Арс почему-то раздражён, хотя радоваться должен, со сломанным носом куда сложнее пришлось бы светить личиком. Разговор не клеится, и Арс, докуривая, вызывает такси. Антон вопросами не донимает, лишь изредка поглядывает на него, на профиль точёный, пока тот сосредоточенно смотрит сквозь стёкла на мелькающие уличные огни. От города веет бликами ночной жизни и у таксиста ни громкой музыки, ни разговоров, видимо, напряжение витает ощутимо в воздухе. — Как он? — за Арса волнуются все, надо же было так неосторожно упасть, да на ровном месте. Ещё никто не спит, и Антон отписывается в общий чат разъясняющими положение дел фразами, закрывает диалог и вытягивается на кровати поверх покрывала в полный рост, с локтями выше головы на подушке. Замирает, уставившись в невидимую точку на стене, погружается в темноту, отсвечивающую фонарным столбом и значками оповещений на телефоне. Сна ни в одном глазу. Арс в другом номере, ушёл сразу же, выйдя из такси, кинув сухое «Пока». Такую отстранённость Антон связывает лишь с его плохим самочувствием и старается не загоняться произошедшей накануне ссорой. Перебирает в памяти воспоминания, связанные с ними двоими. От чего-то из закромов выбираются особо трепетные — первое осознание влюблённости, как мир разрушился после Арсова отъезда в Питер на выходные, и Антон бродил по улицам несчастной сомнамбулой, а потом в лёжку лежал, упёршись в пустую стену. И как глаза светились, встретившись с Арсом после приезда. Арс позже признался Антону, что он именно тогда всё и понял про Антоновы чувства, по взгляду его, с грустинкой. Как несколько лет бегали друг от друга, боясь признаться в уже взаимных, одномоментно это приняв, чувствах. И признание Антоново, ещё до поцелуя первого. Почему-то, Антон и сам был удивлён, но выпалил второпях «Я вас люблю», никак не объяснив, с чем связано вырвавшееся «вас». Как Арс, подумав, что Антон, шутник этакий, решил посмеяться над арсеньевскими чувствами, угрюмо отвернулся, и Антон, оплошность свою осознав, поспешно добавил «тебя» и тут же «Тебя люблю, тебя». Это «тебя» надолго закрепилось их коронной фразочкой во взаимных признаниях, будь то Арсовых, трепетных и наскучавшихся с порога в губы прошёптанных «Тебя люблю, тебя» или Антоновых, долгое время извиняющихся, а извиняться за что точно было, просящих прощение и указывающих, что только тебя, Арс и люблю. Тебя, только тебя. И всколыхнувшийся трепетными воспоминаниями, тянется Антон к телефону и отправляет только ему и только одну фразу «Люблю тебя, Арс, только тебя» и следом «Спокойной ночи», и как ребёнок, вдогонку, смайлик с сердечком кидает, с красненьким. Ну ребёнок, ей Богу. И ждёт лежит, телефон из рук не выпуская, ответ арсеньевский. Арс, Антона наизусть выучивший, даже в периоды непонимания и ссор, антоновскими чувствами не играл и ожиданием не томил, за что Антон, взрослея, благодарил его, понимая, что Арс, если не отвечает, то не потому, что насолить хочет Антону или извести его ожиданием, а потому что занят. Зная это, Антон нет-нет да включает в руке лежавший телефон, думая, что Арс и уснуть так быстро не мог, но и не отвечает почему, непонятно. Уходит от сентиментальных воспоминаний в день сегодняшний, с вечером нерадостным и скидывая с себя одежду, без душа, переползает под одеяло, настраиваясь на сон. Сон чхать хотел на Антоновы призывы и издеваясь, заставляет считать того нарисованных баранов. Вереница баранов оказывается непрекращающейся и Антон вновь прокручивает уже почти вчерашний день на репите. Какая-то мыслишка пробивается, тянется к Антону липкими ручонками, но скользкими пальцами не может уцепиться и срывается снова и снова, заставляя пойти Антона по очередному кругу своего проёба. А проёба ли? И его ли? Не ответив себе ни на один вопрос, уличающий его в неправильности действий, укладывается в позе эмбриона, только сосущего пальца во рту не хватает, плотно сжимает веки и прогоняет прочь опостылевших баранов. Телефон в руке одновременно отсвечивает и вибрирует пришедшим сообщением и Антон, абсолютно зная от кого оно и что там, даёт себе посмаковать приятное томление, как перед поцелуем — знаешь, какой он притягательный, манящий, а предшествующий трепет заставляет сердечко забиться громче и чаще, отзвуками пройтись по грудной клетке. И как перед поцелуем, Антон ловит учащённое сердцебиение и глазом одним, как из-за угла в прятки, посматривает на экран. «Не переживай, спи» — арсеньевский ответ немного разочаровывает, ведь на «люблю»-то он не ответил, и тут же второе, прилетающее следом, долгожданное и успокаивающее «И я тебя» ставит всё на свои места. Антон накрывается одеялом с головой с расползающейся в темноте улыбкой до ушей, а рука, не успев дотянуться вниз к пока спокойному, но враз способному подняться, а Антон, несомненно, знает, как это сделать, члену, дёргается от вибрации и светящегося экрана. Буквы, арсеньевской рукой сложившиеся в «И я тебя люблю, Антон» добивают его окончательно и он, теперь уже с полным ощущением разрешённости самому себе, тянется вниз к трусам и проникнув внутрь, расслабляется на светлый образ Арса, перемешанный воспоминаниями дней недавних с теми, первыми и трепетными. Расслабившись, но в душ так и не сходив, вытерев своё удовольствие о казённую простынь, сворачивается клубочком и засыпает сном младенца, трепетно поцелованным любящим сердцем в лоб. Утром, выспавшийся, но с ощущением проехавшегося по телу катка, чужая кровать оказалась на редкость неудобной, согревшись горячими струями душа, спускается вниз, в надежде встретиться с Арсом, который уже наверняка в холле закидывается крепким кофе. Кофе оказывается тёплым и противным, и Антон, увидев Арса, сидящего на низком диване в ожидании выезда, направляется к нему, всматриваясь в выражение арсеньевского лица. — Арс, привет, — присаживается рядом и зачем-то вспоминает день вчерашний, — блин, ну я же не спецом, я не успел, правда. Не злишься? — Антох, забыли уже, норм всё, — взгляд поднимает и Антон пытается уловить в нём холодную колкость, Арс особенно красив в злобе своей, но глаза у того добрые, с мелкими лучиками морщинок вокруг и смотрит по-родному, ласково, он вообще так только на Антона и смотрит. Антону так не кажется, Антон в этом уверен. — Болит? — Антон сочувственно качает головой. — Нет уже, но желтизна не радует. Антон присматривается — тень от кепки прикрывает, но переносица действительно отдаёт желтизной. Ему хочется добавить, что «такую мордашку ничем не испортить» и «до свадьбы заживёт», но вовремя сдерживается и произносит безучастное: — Замажут. Про «замажут» Арс не сомневается. Вся его жизнь мазанная-перемазанная, приглаженная до красивого блеска. Настроение его вмиг меняется, он резко уходит от антоновского взгляда и с разгона падает в самокопание. Стреляет у Антона сигарету, и, не приглашая присоединиться, выходит на улицу, ища глазами место для курения. Тут же себя одёргивает за правильность показушную и просто отходит за угол, закуривает открыто, напоказ больше. Пусть оштрафуют, пусть, ему насрать, он может и добивается этого. Он и сам не понимает, как превратился в хорошего мальчика, в этакого щёголя, красивую дрочибельную картинку. Доскрывался, называется. Никакой личной информации, никаких случайно брошенных фраз, полный самоконтроль за словами и действиями. Постоянное враньё, начиная от ясельной группы садика до дней текущих. Арс — бегун. Спринтер. Он бежит от людей, от прошлого, от жизни своей. От всего, что может рассказать о нём чуть больше, чем он сам. Одноклассников своих он не видел десятилетиями и совсем не по причине редких приездов в родной город. Они, кстати, одноклассники, с которыми в школе у него были достаточно хорошие дружеские отношения, после его засветившейся в телевизоре личности, толпами повалили в столицу и непременно с ним встретиться хотели, вспомнить школьные годы, поболтать, выпить, весело провести время. Он бежал от них, как от огня, придумывая отмазки похлеще двоечника с задней парты, благо график работы позволял такую роскошь — не для того он с ними связь рвал, чтобы случайно встретиться в баре и натянуто улыбаться. И никого в эту новую свою жизнь, с трудом выстроенную, придуманную, им самим написанную — никого не взял, оставил там, за чертой, и не жалел никогда. Опасался, что выплывет что-то из прошлого, что кто-то из одноклассников или дворовых пацанов вспомнит нечто позорное. Что конкретно, Арсений не знал — ну курил он тайком, ну поссать с пацанами за гаражи бегали, но ничего криминального вспомнить не мог, а ощущение страха, что тайны его поведать могут, опасался. Поэтому и жёг мосты, рвал дружеские отношения, а дружить Арсений умел и в школьные годы — не забывал поздравить с днём рождения перешедшего в другую школу соседского мальчишку; одноклассницу, признавшуюся ему в любви, иногда до дома провожал и ободряющими комплиментами утешал, но уехав из родных пенатов, вычеркнул их, в общем-то хороших людей, из своей новой жизни. Иногда, когда в этой новой его жизни шло не всё гладко, ему хотелось вернуться в детство, к ним, открытым и ничего от него не требующим, школьным друзьям. Но только как вернуться, ведь нет того Арсения, растворился он за ярким образом Арса, великолепного, умного и красивого. Тошнит. От себя. От зависимости от придуманного образа. Разбить бы себе ебало до синяков, до кровоподтёков, ругаться матом, курить, пить, падая носом в салат, — смотрите, люди, я обычный! Я хуже, чем вы обо мне думаете! Я истинный вам не понравлюсь, отвернитесь от меня, не идеализируйте! Хочется превратиться в прежнего Арса, настоящего. Почувствовать нутро своё, трепыхающееся, задыхающееся от невысказанности. Обнять себя, успокоить, притупить чувство растерянности и вдохнуть полной грудью, разрывая сковывающие грудную клетку плети. Соскучился Арс по себе, но последние мосты давно сожжены, позади и дороги-то нет, не вернуться, заросла она частоколом из обмана и лжи. Содрать хочется эту маску, обнажить душу ранимую, но рука не поднимается себе навредить, смазать блистательную картинку. Вот если бы кто-то, как-то, случайно…•••
— Знаешь, Арс, я как подумаю, кто мне отсасывает, — Антон мечтательно закатывает глаза, удовлетворённо распластавшись звездой на кровати, — так у меня по-новой встаёт. — И ты туда же, малолетка хре́нова! Арс, наскуча́вшись, примчался первым после недельного перерыва. Зажал Антона у входной двери и стаскивая с того домашние треники, шептал в ухо непристойные фантазии, которые он мечтал сделать, будучи в своём Питере и сейчас обязательно их исполнит, все до единой, только сполоснётся с дороги. Антон не противится, тоже соскучился до жути, надрачивая каждый вечер на светлый образ, а то и на фотки, особенно на последнюю, с очень, по его мнению, удачной фотосессии. Арс там просто прекрасен, немного приукрашен фоторедакторами, чем не похож на себя, но не менее обворожителен. И сейчас эта ожившая журнальная обложка, заскриненный стоп-кадр на экране телефона, не по первому уже кругу, яростно надрачивая одной рукой возбуждённый антоновский член, а пальцами второй, орудующими ножницами в сказочной лощине с гладкими стеночками, заставляет Антона извиваться ужом, скулить и выть вперемешку с вырывающимися стонами от сладких ощущений, от подкатывающего к горлу оргазма, от поджимающихся пальцев на ногах и заходящихся в судорогах бёдрах. — Подажжи, подажжи, — на арсеньевский манер пытается остановить Арса Антон, слезая с насадившихся секундой назад пальцев, — щас кончу, — дышит прерывисто, — иди ко мне, Арс, — и тянет его всем телом на себя. Антон с кудрями, прилипшими к мокрому лбу, мечется по кровати и обвивает Арса ногами, и Арс, разрывающийся от желания одновременно и впиться в сладкий рот губами, всосать в себя эту нежнятину и войти в сочащийся смазкой, влажный и зовущий эдем, встретившись взглядом с Антоном — а там океан со штормовыми волнами, прижимается к покрытому испариной телу, упирается локтями в кровать и ловит антоновский выдох, вперемешку с обрывками слов: — Войд… в… м… еня… Арс привстаёт и под ошалелым взглядом упирается головкой в розовый, пьянящий видом, свод. Проникает внутрь и Антон, подавшись бёдрами вверх, насаживается до основания под оглушительный свой вскрик. Стеночки входа трепещут под скольжением члена, и эта красота отпечатывается в арсеньевском взгляде восхитительной картиной, закрытой для глаз посетителям Эрмитажа, но доступной памяти Арса в любую секунду его жизни. И оба, в безумном ритме, потными телами под хлюпающие звуки, вскрики и заходящимися сердцами ударами, прижимаются друг другу, выдыхая стоны настигшего одновременно оргазма. Лежат, тяжело дыша, мокрые, в смешанной сперме друг друга, овеянные запахом секса и удовольствия. — Арс? — М-мм. — Тебя люблю, Арс. — И я тебя, Антон. Антон разомлевшим тюленем позволяет Арсу немного сдвинуть себя на край кровати и умоститься рядом, закинув длиннющую ногу тому на бедро. Арс по-собственнически обнимает его поперёк груди, утыкаясь носом в затылок. — Опять курил дома, Антох, — вдыхает вспотевшие волосы, отдающие тонким сигаретным дымом. — Угу. — Неисправимый, — Арс игриво прихватывает зубами за загривок, но тут же прижимается губами, проходится частыми поцелуями, — провонял всё. — Угу. Почему-то в сон клонит обоих, одного, получившего свою долгожданную дозу ласки и разомлевшего от удовольствия, второго от приятного тепла, разливающегося по всему телу ощущением успокоения от удовольствия полученного и подаренного. Арс молодец, опять в строю, выполняет свою миссию на отлично, как, впрочем, и всегда.•••
— Откуда это? Опять под ноги не смотришь? — Антон взглядом показывает на уже фиолетово-жёлтый синяк на арсеньевском бедре. — В угол стола не вписался, — Арс поспешно одевается. Впереди неделя очередных съёмок, парочка проб и репетиций. Боли уже не чувствуется, да и переодеваться он мастерски научился, не светя телесами перед коллегами, авось и не заметит никто, Антоха не в счёт. Неторопливо пьют кофе, Арс к еде не притрагивается, у него вообще в последнее время нет аппетита, зато Антон отрабатывает за двоих, уплетая за обе щёки. У него организм хоть давно уже и не растущий, но требующий только исключительно всего самого лучшего. И много. Еды и внимания. — Арс, серьёзно, не хочешь? — Антон придвигает к себе вторую тарелку, — ты ж отощаешь скоро, в зеркало давно смотрелся, дрыщ? Арс смотрелся. И глаза у него на месте. И взгляд не затуманен. Немного обижен, правда. Непосредственность Антона его раньше удивляла, в дальнейшем покорила безоговорочно, влюбила в себя до ощущения детского счастья рядом с любимой игрушкой. Но со временем начала раздражать обидными и необдуманно брошенными фразами. Вроде взрослый мальчик, вынянченный добрыми дядями и тётями, научившийся ругаться матом похлеще заправского мужика, а обыкновенных жизненных вещей не понимает — ты в ответе за ближнего своего, Антош, в ответе. Прояви немного эмпатии, чуткости, родной мой человечек. Арс выливает в раковину недопитый кофе и, кидая на Антона по-прежнему добрый взгляд, произносит: — Жуй, ребёнок, скоро выезжаем, приятного аппетита. Антон при таком к нему обращении тает карамелькой на солнце, лыбится: — Шпасиба, — отвечает с полным ртом, естественно, не замечая ничего необычного в Арсовых действиях.•••
— Нахуй все! — Стас не так эмоционален, но посыл изложил верно. В довольно просторной комнате в очередном доме или дворце культуры, на сегодняшний вечер служившей и гримёркой, и гардеробной, и комнатой отдыха, разбирая компанией подарки от благодарных зрителей, слушать Стаса с его разбором полётов всем не очень-то и хочется. Устали, впереди поздний ужин, а после одно желание — уложить свои тела на мягкую горизонтальную поверхность, ну ещё в душ, смыть с себя въевшийся запах чужого города и собственного пота. Но правило есть правило, и они его придерживаются на протяжении всех концертных лет, дабы по горячим следам разобраться, кто еблан, а кто настоящий профи. Сделать выводы, как не поменяться местами, науськаться и в следующий раз отыграть на все сто. — Поз, ты, конечно, дал жару! Диман действительно сегодня был в ударе, от чего приятная волна сверху вниз пробирается от улыбки до кончиков пальцев. — В отличии от некоторых, заметьте, — и это «заметьте» понятно всем. Хоть Диман и кивнул многозначительно в сторону Арса, все прекрасно поняли, кто сегодня на самом деле был в ударе. — Нахуй все! — Стас разводит руками, — Арс, на пятнадцатом твоём изречении я сбился со счёту, с тобой что творится вообще? — Он сегодня мальчиш-плохиш, — ехидно вклинивается Матвиенко, — разъебал весь зал своими матами. Завтра тик-ток будет сыпаться, что у Арса плохое настроение и выдавать кучу догадок по этому поводу. — Ой, идите и вы туда же! — Арс огрызается не по-доброму. Шутит зло, записывает видео с подарками, оскорбительно их комментируя. Психует на каждую мелочь — и минералка не минералка, и кофе говённый. Обнажается Арс понемногу, скидывает с себя мишуру блестящую — принимайте таким как есть, не обессудьте. Не нравится — отвернитесь. Стас на волне здравого смысла разбор полётов прекращает, и они всей компанией выдвигаются в забронированное заранее местечко с вкусной местной кухней. Но от чего-то в помещении витает запах прогнивших не то фруктов, не то овощей и вечер получается смазанным, неразговорчивым. Все пытаются впихнуть в себя побыстрее остывающий ужин и свалить уже на хрен отсюда. — Что с ним происходит? — реакция Матвиенко предсказуема. Арс практически ничего не ест, стреляет сигареты и травится одной за одной, томится на выходе в ожидании съёба из этого места. У Антона нет вразумительного ответа и Матвиенко в очередной раз кидает на него волчий взгляд, подтверждающий, что зря он Арса отдал в лапы этого прощелыги, Антоном зовущимся. Заканчивается вечер у лифта, все прощаются сухим «до завтра» и разбредаются по своим номерам, толком не поговорив. — Арс, — Антон хватает его за рукав, — тебе если помощь моя нужна… ты не молчи. У номера Арса, а Антон и не думает входить внутрь, зная, что такое состояние тому нужно переболеть в одиночестве, пытается подобрать нужные слова. Здесь нет Питера, куда Арс сбегал восстанавливать свои душевные силы, но здесь, в чужом городе, есть номер с отдельно стоящей кроватью и горячим душем, где он, словно загнанный зверь, будет зализывать кровоточащие раны, чтобы к утру превратиться в привычного для всех Арса, уверенного, искромётного, доброго и понимающего. — Хорошо, — проговаривает сухо и уходит. Ни «Спокойной ночи, Антон», ни «Не переживай, Антон, всё норм». Ничего. Дверь за ним тихо закрывается, и Антон, переминаясь на ковровой коридорной дорожке, стоит и осматривается по сторонам побитой собакой. То ли ждать волеизлияние хозяина, то ли бежать без оглядки, как с отпущенного поводка. «Что ты за человек такой, Попов, сложносочинённый? Что не так в твоей жизни? Чем недоволен ты, Арсений Сергеевич? Ты же икона, картина, блять, мечта несбыточная! Живи и радуйся жизни! С твоей харизмой, обаянием, неуемной жаждой жизни, да ты же горы свернуть можешь одним взглядом своим, Арс!» — монолог Антонов, внутренний, разгоняющийся по коридорам к своему номеру, только набирает обороты. «Красивый ты, Арс, конечно, до одури; до дрожи в коленях; до желания, завязывающего горячий узел внизу живота; до спазмов, разливающихся кипятком от яиц поджатых и бегущих к мышцам содрогающимся, бёдра заставляющие сжаться; до осознания, что обладать тобой могу….» — в этой точке своих мыслей, Антон, дойдя до номера, уже готов кончить, удивляясь возникшему враз желанию, ну или подрочить на эту картинку волшебную, подкрепив это запахом, носом в футболку арсеньевскую уткнувшись. И стоя в ду́ше, плечом прижавшись к скользкому кафелю, без стыда наяривает по члену своему, неопадающему, гоняя в памяти и кожу пломбирную, тёплую, и ощущения забытые от пальцев крепких, в бёдра сзади впивающихся, и мгновение спустя сливает разрядку на губы эти алые, воображаемые, и щёки впалые, мысленно их спермой своей излившейся измазывая. Но вскрик антоновский, протяжный, отпускающий день вчерашний, отличается от другого, заткнутого подушкой в арсеньевском номере, скулящего, надры́вного, перемежающегося глотка́ми воздуха, хватающего открытым, в гримасе искажённым, ртом. Арс воет, уткнувшись в подушку, стоя на коленях перед кроватью, изредка отрывая голову для вдоха глотка воздуха свежего. Воет от безысходности, от загнанности своей, от усталости и ответственности, плечи сдавившей и к земле прижимающей. Лицо своё, мордашку миленькую, готов в кровь исцарапать, лишь бы смыть слой грима плотного, в бетон с каждым днём превращающегося. «Кому довериться? Помощи у кого попросить? Антон, когда же вырастешь ты уже наконец, ребёнок великовозрастный? Когда же прочувствуешь, что жду от тебя не покорности принимающей, ни взгляда непонимающего на моё «хорошо», а решения твоего, взрослого, поддержки рук твоих сильных, — крик Арсова монолога в разы громче и больнее. — Надоело всё, остопиздело. Переды́ха хочу от принятия решений и ответственности. Куклой хочу лежать послушной, шевелиться по команде на пожрать и поссать, и в потолок глазами уткнуться и чтоб мысль ни одна, сволочь такая, даже не посмела в головушку эту красивую просочиться». Сидя на полу, прижавшись к боковине кроватной, Арс, беззвучно шевеля губами, ищет выход из трясины болотной, засасывающей его в объятья свои жадные, обхватывающие крепко, не отпускающие. И выбраться самостоятельно, не нахлебавшись этой жижи зловонной без помощи чужой, Арс, понимая и принимая сей факт, уже не может.•••
До Антона не сразу доходит доносящийся мелкой барабанной дробью звук. Садится на кровати, мотая головой, пытаясь смахнуть сонные неспокойные видения и слышит уже теперь точно лёгкие постукивания в дверь. — Арс? — пятится назад в узком коридорчике, запуская того внутрь номера. — Ты спал вообще? — Немного, — Арс выглядит помятым, хоть и гладковыбритым и с ароматом только его — Антон тянет носом — туалетной воды. Проходят внутрь комнаты и Арс, на Антона не глядя, произносит в пол: — Ты вчера… если мне нужно будет… говорил… — вся ночная решимость взять Антона в союзники или помощники, мысли путаются, куда-то улетучивается с каждой секундой. Слова даются Арсу тяжело, он мнётся, сто́я на одном месте, то дёргая плечами, покачиваясь всем телом из стороны в сторону, то вырисовывая пальцами закинутой за спину руки незримые узоры. — Да, — Антон огромной тушей поддаётся вперёд, ближе к нему. Осторожно кладёт ладони на вытянутых руках ему на плечи, чуть сдавливая их. — Антон, ты… — немного осевшим голосом произносит Арс, также глядя в пол, — ты… не лови меня сегодня на «Куклах»… Ладно? — и с вызовом вскидывает взгляд прямо на Антоновы ещё минуту назад заспанные глаза. Шестерёнки Антоновы механизм раскручивают быстро: — Ты ж разъебёшься вхлам, Арс. Тот в ответ не шелохнётся и Антона начинает догонять постоянно ускользающая от него на протяжении последних месяцев мысль: — Тебе это… надо? Арс? Тот медлит, тишина поскрипывает доносящимися звуками утреннего отельного пробуждения и через минуту молча кивает. Последнее время Арс вообще на все вопросы только и кивает. То ли Антон правильно их задаёт, то ли Антон уже давно всё понимает, но переходить к действиям от чего-то опасается. Но звонок прозвенел и Антону теперь не так-то просто сбежать с урока. — Ладно, — проговаривает Арсу в макушку, прижимая его к себе широким обхватом необъятных рук.•••
— Если ты, мудак, — Матвиенко кипит, брюзжит слюнями, кулаками своими в Антона тычет, — ещё раз такое допустишь, — и оборачиваясь к Стасу, — нахуй его из этого номера! Антон испуганным кроликом, плечи поджавши, озирается кругом, поддержки ища. Но даже Поз в стороне, разводит руками: — Антох, извини, ты прямо покалечить его хочешь, не в первый раз такое. На Антона ополчились все разом, загоняя в угол собственной нерешимости. Его дрожью мелкой колотит, липким по́том спину и грудь обдавая. — Антон, ты силу-то свою рассчитывай, — подливает масло в огонь Стас, — ты зачем толкнул его так сильно? Это не съёмки, перезаписать нельзя. А если бы он поломался реально? Вы, если там что-то между собой выясняете, то выясняйте, но за пределами сцены. И работы в целом. Ты же поймал его, отпустил-то зачем тогда? А? — все взгляды как по взмаху палочки устремлены на Антона. У Антона та сцена, как в замедленной съёмке, перед глазами стоп-кадрами мелькает. Вот он объясняет и показывает зрителям как нужно обращаться с куклой, затем легко толкает Арса в плечо, в последний момент усиливая толчок, не давая тому шанс устоять на своих двоих, а затем… Затем у Антона всё в тумане — страх за Арса, мелькающие картинки скорой помощи, приёмного покоя и… Антон в долю секунды ловит его двумя руками, практически прижимает его спиной к себе, но обещание, данное утром, белой вспышкой пронзает сознание, и он отпускает его, отталкивая от себя. И Арс летит, отыгрывая роль неподвижной куклы, всем телом вниз, параллельно горизонтальной поверхности. Антон съел себя уже, наказал сам, ему чужое осуждение как капля в море, он в своём захлебнётся, не выплывет. — Да отъебитесь вы от меня! Он же руки мог выставить! — оправдания из Антона выскакивают резко, не обдуманно. Тут же язык свой прикусывает, со взглядом побитой собаки на Арса оборачивается. Арсу эта движуха вокруг его персоны интересна даже, новая она, необычная. Он сторонним наблюдателем из-за угла посматривает на коллег, мысленно ставки ставит на выигрыш в этой перепалке. Антон, хоть и проиграл в своих действиях, но в надеждах Арсовых на защиту шанс имеет полный. А в Антоновом взгляде извинение плещется нескрываемое: — Прости, Арс, прости, — и не понять никому, за что Антон прощение просит — за то, что уронил, не удержав, или за то, что пытался удержать, обещание своё не выполнив. Он ещё не отошёл от у́тра, со всей силы по голове шандарахнувшего, целый день коту под хвост пустившего. Он, после Арсова утреннего ухода из его номера, сполз по стеночке вниз и сидел, обхватив голову руками, переваривая и просьбу Арса, и согласие своё, необъяснимо зачем данное. Во что он ввязался? Помощь нужна? Кому? Арсу?! Да готов он, и в больничку сопровождать, и лекаря души найти, и выслушать сомнения Арсовы, мимо ушей их пропуская, не зацикливаясь. Но не вот это всё. Зачем ты так со мной, Арс?! — Я маленький ещё, я Антошка глупенький, не готовый брать на себя ответственность за прихоти твои, ебанутые. Ведь это же ты, Арс, оплот мой, сила моя, опора. Не я! Мне же только пять, завтра шесть исполнится, я ещё в первом классе начальной школы жизни нахожусь! Какая ответственность, какие взрослые решения, Арс?! Я за себя ответить не могу, а за тебя и подавно! — у Антона мысли скороговоркой в шёпот выливаются, в просьбу, неизвестно кому адресованную. — Заберите меня домой в комнату мою, детскую, с гиппопотамчиками на обоях, и одеялом накройте, с головой. И свет не выключайте. Долго сидел, в растерянности пребывая, мысли по кругу гоняя, ругал себя за слабость, страх и нерешительность, выискивая силы выполнить абсурдное по сути своей обещание.•••
— В Питер сейчас? — спускаясь по эскалатору, Серёжа задаёт вопрос Арсу, оборачиваясь к нему через плечо. И спрашивать такое глупо. Конечно, в Питер. У них перерыв между концертами в несколько дней и Арс, предсказуемо, должен рвануть домой. Шмотки сменить, постирать, отмокнуть в ванной с пеной, гастрольные кабинки тело замывают, дышать ему не дают. Но Арс на вопрос не отвечает, переводит его молчаливым взглядом на стоящего рядом Антона и в нём отчётливо читается: «Попробуй ещё разок, Антош, я в тебя верю». Тот от неожиданности, от пережитых эмоций, замо́лчанных и не обсуждённых не отошёл, а тут такое. Ответственность, говорите? Принятие взрослых решений? Зараза ты, Арсений Сергеевич, ещё какая. — Нет, он в Москве задержится. — Антон получил аттестат зрелости и готов принимать поздравления. Арс удовлетворён, Антоша не подвёл. — Он у меня остаётся, — добивает Антон. Получи и распишись, Сеня.•••
— Давай ещё, Сеня. Пей. — Антон, придерживая одной рукой стакан около губ, обхватывает цепкими пальцами другой арсеньевскую шею. Арс пьёт воду жадно, громкими глотками, так, что кадык готов вырваться и протаранить кожу остриём. Зубы постукивают о край стакана, ещё чуть и он захрустит ломаной крошкой. — Ну-ну, хороший мой, не торопись, — отводя руку от арсеньевских губ, не ослабляя хватку сзади, Антон даёт тому выровнять дыхание. — Ещё? Кивок. Снова пьёт ненасытно, вода стекает с уголков губ, дорожкой бежит по подбородку. Антон мысленно языком эту дорожку слизывает, шершаво ведёт по длинной шее вверх до самого виска́, мокро и слюняво, крепко сжимая её у основания, сдвинуться не даёт и взгляд арсеньевский в его фантазиях покорностью веет и тело от крепкой Антоновой хватки трепещет, вибрациями исходит. Арс, глаза прикрывая, тянет подбородок вверх, опрокидывая стакан на себя с остатками недопитой воды, которые выливаются на лицо, попадая в нос. Откашливается. — Сеееня, Сеня, — тянет Антон, — торопишься, не слушаешься, всыпать бы тебе, милый мой. Глаза у Арса распахиваются зарождающимся блеском, но тут же, опомнившись, взгляд тускнеет, прячется за ресницами, упирается в грудь Антонову. Это не сейчас, это потом, позже. Нужно растянуть удовольствие. Сегодня другое представление, остальное не за горами. Внутренности трепещут радостно в предвкушении близкого нового, но Арс полностью уходит в себя и стоит с видом нашкодившего кота, дворового и облезлого. Играет, актёрище. Антона штормит, еба́шит по-полной. Сегодня он господин, хозяин, повелитель. Сегодня он главный. Он сегодня Карабас-Барабас. И кукла у него есть, любимая, послушная. И спектакль состоится. Только бы не зассать, только бы не струсить. У Антона баннер на распорках перед глазами с напоминанием этим висит, и он всякий раз мысленно на него взгляд переводит, чувствуя наступающий мандраж от собственных действий. Что творят они? Во что ввязались? Силы высшие, помогите выбраться из этого омута живыми и невредимыми. Обсудить же надо было всё заранее, сценарий продумать, оговорить. И Арс тоже хорош, кому отдал бразды правления? Зачем подыграл, границ не обозначил? В конце концов, стоп-слово какое-то должно быть. Ведь если он не остановится, как поймёт, что перегибает, как поймёт, что Арс давно уже это слово кричит. И вот тут Антона прошибает по́том, у него пятки леденеют и холодные капли на лбу выступают — а может вовсе и не Арсу слово придумывать нужно, а может это Антону впору «reeeeeed» кричать, ведь кто тут кукловод, вопрос спорный. Звук выдоха приглушенного рядом заставляет Антона вернуться в реальность, растерянность во взгляде спрятать и сжать Арсову шею сильнее, пальцами по точкам чувствительным пройтись. В бедро его стояк арсеньевский утренний, каменный, упирается, ещё воды глоток, и прольётся Арс позором посреди кухни, видно, что сдерживается тот из последних сил с надеждой на догадливость Антонову в делах физиологических. — А сейчас зубы чистить и пи́сать, да, Сеня? — Антон не только догадливый, Антон сегодня за пупсом своим ухаживать будет, без тени смущения, с заботой, с ложечки кормить и салфеткой рот утирать. Не удержавшись, языком по подбородку арсеньевскому ведёт, в уголке губ капельки слизывая. — Идём, Сеня? За Сеню он, конечно же, ответит. Игра эта Арса забавляет. Куда плод Антонова воображения их заведет, неизвестно, но ещё тогда, после выпада его, решил для себя, что на полпути не свернёт, доведёт до конца им самим же согласованное представление. А в такси, держа Антона за мокрую его ладошку, ещё сильнее удостоверился, что ребёнка этого, взрослого, с психикой неокрепшей, но готового в полымя прыгнуть за Арсовым спасением, не оставит один на один с разыгравшейся буйной фантазией, подыграет и подчинится во всём. Во что Антон с ходу прыгнет, неизвестно было — плетью ли отметелит, гастрольные эксцессы припомнив или что другое придумает, не ведал Арс, но уговор сам с собой заключил, что препятствию не бывать и с Антоном только в унисон этот путь пройдёт. Но Антон в роль, самим же им и придуманную, вжился лихо и отыгрывает персонажа своего непреклонно. И сейчас, стоя перед унитазом со стульчаком поднятым, Арс поверить не может — его что, заставляют пи́сать вот так вот, при Антоне? Да он рехнулся, фантазёр недоделанный? — Помочь? — Антон действительно готов помочь. Кто, если не он? Арс головой мотает. — Не хочешь, Сень? Головой мотает. Ответишь, Антон. За всё ответишь. — Ну ладно, тогда в душ, — разворачивает его к себе, футболку с него снимает и штаны вниз тянет. Арс непроизвольно дёргает рукой, пытаясь оттолкнуть проходящуюся случайно по стоящему члену Антонову руку, но тот перехватывает её цепкими пальцами: — Передумал? — Нет, — мотает головой. — Тогда в душ, мой хороший, — раздевает того окончательно и, заталкивая под льющиеся струи, легонько по ягодице голой шлёпает. Ещё секунда и звуки плескающегося водопада запустят у Арса безусловный рефлекс, член колом стоит, у него уже глаза красные слёзные и ненависть к Антону начинает расти с геометрической прогрессией, но Антон, будто опомнившись, наклоняется к Арсу и упёршись взглядом, произносит: — Можно, Сеня. Ненависть Арса не позволяет достичь максимальных размеров, как Антон разворачивает его спиной к себе и ещё раз повторяет: — Можно. Позор, стыдобища, унижение. Спасибо, что хоть от себя отвернул, ушлёпок. У Арса краснота оскорбительная по всему телу расползается, кипяток сверху книзу волнами спускается. Он взгляд боится опустить, посмотреть, но чувствует, что горят даже колени. А Антон песенку дурашливую напевает, в полужопицу Арса целует, мыльными ладошками поглаживая: — Мойся-мойся, трубочист, будешь чист-чист, чист-чист. Арс в себя начинает приходить от неслыханной Антоновой наглости и не в силах уже стоять отвёрнутым, медленно разворачивается, но глаза не открывает, стыдясь и не конфуза своего вовсе, а участия в ситуации нелепой. Антон поглаживает по плечам его медленно, узоры вырисовывая, родинками созданные, спускается ниже, ладонями по соскам твёрдым проходится, подушечками пальцев цепляя набухшие бугорки. Он возьмёт от арсеньевского безмолвного согласия сегодня всё, выжмет его до капельки, заласкает до изнеможения, полагая, что на добровольное ограничение своей свободы Арс согласился в первый и последний раз. — Какой же ты красивый, Арс, — на секунду забывая про новое имя его сегодняшней куклы, целует мягко того в живот, с головой под струи водные влезая и на колени опускается. Вода за шиворот его льётся, по спине ниже стекает, а он, прильнув к паху Арсову, за бёдра того обхватив, выцеловывает сантиметры кожи бледной, руками оглаживает, скользит ладонями по влажному телу. Арс трепещет под руками ласковыми, юркими, член от языка играющего, венами напрягается и возбуждением подёргивается. Рукой дрожащей воду отключив, прислоняется Арс к стене на ногах ватных, голову Антона ладонями обхватывает и в ритм движений метрономом попадая, от ласки языка и губ чужих стоном заходится, щёки свои зубами прикусывает, заглушая скулёж, изнутри прорывающийся. Антон руками доводит Арса до всхлипов, ласкает обнажённое тело откровенно, подушечками пальцев по местечку потаённому проходится, внутрь мягко проникает и скользит по глади шёлковой, вызывая дрожь и спазмы мышечные. Ноги в судорогах сокращаются и Арс на секундах последних, вцепившись в мокрые Антоновы волосы от себя его отрывает, выстреливая светлой жидкостью тому на лицо. Смотрят в глаза друг другу шальным взором, цепляются зрачками раскрытыми, губами яркими и дыханием неровным. Арс тянется рукой и пятернёй семя своё по лицу Антона размазывает, по губам его проходится, в рот пальцы заталкивает, в отместку от произошедшего, чем только раззадоривает того. Антон языком сперму с пальцев слизывает, хватает их зубами, посасывает, взглядом с Арсом зацепившись. Член у Антона каменным жезлом стоит, штаны мокрые натягивая. А Арс не унимается, кукла своенравная по лицу Антона уже ладонями бьёт, отталкивает от себя, рвано воздух выдыхая. Арс мокрый, скользит в Антоновых руках, трепыхается, царапается и Антон терпение теряет, рывком вытаскивает Арса на пол кафельный и нагибает его вперёд, к раковине лицом. Держит крепко, за бёдра ближе к себе притягивает и рукой на поясницу ему давит, заставляя сильнее прогнуться и ноги раздвинуть, а ладонью меж ягодиц ведёт и пальцами во вход норовит пробраться. Арс шипит, попу при этом свою отклячивает и Антон, движением одним, резким, стянув штаны свои мокрые, входит во всю длину в него, Арсов вой протяжный вызывая. Ладонью рот ему затыкает и вбивается глубоко, толчками, оставляя на боку отметины от пальцев своих, впившихся хваткой смертельной. Арс поскуливает от ощущений двояких, наслаждение с болью перемешанных, хватается руками за скользкие поверхности, силу Антоновых движений сдерживая. Внутри обжигает всё, Антонов член насквозь пробивает, наполняя Арса ощущениями запредельными. Разгорающийся огонь только обороты набирает и он, в стену руками упираясь, отталкивается, насаживаясь сильнее на член Антонов, до основания, до вскриков на два голоса, до прошибающих стрелами в судорогах заходящиеся тела. Бросив взгляд в зеркало, отражения своего испугавшись, припадает Антон к Арсовой спине губами, прикусывает нежную кожу зубами и кончает с глухим стоном. На время исчезают они из пространства, дыхание выравнивают. — Арс… Арс… — шепчет Антон ему в спину, к себе прижимая. Арс?! Арс вырывается, сперму вытекающую с себя смывает, пока Антон разделывается с мокрой своей одеждой. Перегнул он палку, бестолочь. Спектакль окончен. К Арсу придвигается, за руку его дрожащей рукой своей берёт, спрашивает голосом тихим: — Ты как, Арс? — с раскаянием полным во взгляде. — Я… — Всё хорошо, Антош, — Арс не даёт договорить, отвечает ему шёпотом почти в губы, на секунду руку поднимает и пальцами щеки его касается, в глаза взглядом своим успокаивающим смотрит, выпадая на мгновение из образа и тут же возвращает их двоих обратно. — Одень меня. Твоя кукла замёрзла, — тоном приказным проговаривает. Антон благодарит его невнятной полуулыбкой, берёт за руку куклу свою послушную и ведёт в комнату. Достаёт вещи, сам поспешно одевается и становясь на колени перед Арсом, продолжает непре́рванную им игру. — Красивая моя кукла, послушная, — целует Арса дорожкой от колен выше по бёдрам, натягивая на того штаны домашние. — Безропотная моя кукла, безмолвная, — поднимается, проходится поцелуями вверх от живота к ключицам, футболку надевает. — Единственная моя кукла, любимая, — обхватывает лицо ладонями, губами век полуприкрытых касается, к щекам, губам прижимается.•••
Антон грудью в Арса вжимается, ногами его обвивает, к кровати своим телом прижимая. Дышит ему в ямку на шее: — Только не уезжай завтра, ладно? — шепчет губами по коже. — Не уезжай, Арс. Проснуться утром и не застать Арса или увидеть его, собирающегося к отъезду — это самый маленький страх Антона, он вообще после устроенного экспириенса боится потерять его навсегда. — Не уезжай, пожалуйста, — прижимается сильнее, рукой полностью обхватив того за талию. Он бы шептал и шептал слова извиняющиеся, за спектакль этот дурацкий, по глупости своей устроенный, за трусость, не давшую помочь Арсу в выплеске его гнева, за страх, на подкорке Антонова сознания кричащий о ненормальности арсеньевских желаний. Но тепло лежащего рядом тела, так трепетно отвечающее антоновским робким ласкам, блокирует собственное недовольство, и он прижимается крепче, обнимает сильнее, губами сцеловывая любимый вкус и вдыхая родной запах. У Арса нежность к этому большому ребёнку, груз взвалившему на себя непосильный, в уголках глаз влагой солёной скапливается, по душе бальзамом растекается, иглы Арсовы по волшебству притупляя. Гладит по вихрам непослушным люблёныша своего, шепчет едва различимыми звуками обрывки слов, прижимая сильнее Антонову голову к своей груди. Сердце колокольным звоном заходится и перезвон сквозь грудную клетку прямиком в антоновское сердце влетает, хор разума заглушая, объединяя два сплетённых тела между собой нитями невидимыми, незримыми, но прочными, нерушимыми. — И не думал даже, — вырываются слова простые, все чувства пережитые соединяя, обнимает в ответ чудо своё непокорное. Арс, действительно, не думал уезжать, в конце концов, кто тут старший. Главный. Ему ещё разгребать да разгребать за ними двумя, нахуевертили делов. Да и не все Арсовы фантазии Антон исполнил, у Арса на него столько планов, столько… Но Антон, в руках заботливых и ласковых уже растворился, посапывает, веками подрагивая, переживает день вчерашний, наполненный новыми ощущениями, интересными и опасными.•••
Арс выводил Антона на эмоции три съёмочных дня подряд. Снимали в день по три мотора и сил у Антона оставалось лишь наспех закинуть в себя еду из доставки, принять короткий душ, доползти до кровати и провалиться в сон, едва голова коснётся подушки. На эти рабочие дни Арс у Антона не появлялся, на съёмочную площадку приехал сразу с поезда и по окончании дня также без объяснений уезжал, на контакт не шёл, а Антон о личном и не спрашивал, опять же, уважая выбор этого взрослого, на первый взгляд, человека. Антону лишь приходилось гадать о месте его дислокации. Он прикинул, что у Серёги тот не ночевал, мешать личной жизни друга, наконец-то состоявшейся, в силу своего воспитания и природной тактичности было не в его правилах. Вне кадра Арс балагурил не переставая, веселился, настраивал всех на позитивную нотку, в кадре же в камеру смотрел чаще обычного, непременно подмигивая и строя веселые гримасы, чем радовал приглашённых зрителей и съёмочную группу. Любимчиком камеры он был вне зависимости от настроения — колкий холодный взгляд, к примеру, смотрится даже лучше белозубой его улыбки, холодные оттенки в одежде оттеняют цвет глаз и волосы смотрятся темнее, контрастнее. А Арс про себя всё знает и подчеркнуть свои достоинства в выгодном свете всегда старается. С характером сложнее — как раз контраст в нём Антона в последнее время и напрягает. Однажды Антон, проводя постгриппозную неделю, лёжа на диване, пересмотрел ранее записанные выпуски и поделил для себя Арса, особо удачно смотрящегося в трёх амплуа: душка, злюка и спокойная рассудительность. Первого и второго с недавних пор Антон опасается, они выскакивают из-за угла с дубинками и сюрпризами, а третьего любит до глубины души, соотнося своё взросление как желание дотянуться до Арса, до его высоты и быть с ним на равных. Именно такого Арса, спокойного и рассудительного, поправляющего пальцем очки на переносице, обменивающегося с Антоном степенными жестами и лишь к нему обращённой полуулыбкой, Антон и пытается разглядеть за ворохом съёмочных нарядов и сценического грима. Но видит лишь перед собой невообразимое нечто — с меняющимся настроением, нервными смешками и бегающим взглядом. Как кто-то заметил в комментариях под очередным видео, если в гостях на передаче героем является не девушка, а довольно симпатичный парень, на смену рассудительному Арсу приходит искромётный шутник с весёлым стреляющим в собеседника взглядом. Антон неоднократно отмечал эти изменения и хотел было потребовать у Арса объяснений, но тот так отчаянно ночами вводил его в состояние космических взлётов от страстных поцелуев и крепких рук, что и следа Антонова гнева к утру не оставалось, лишь растущее чувство влюблённости и всеобъемлющей нежности. Но ревность, периодически пробиваясь сквозь внешний щит Антоновой гордости, шепчет в ухо очевидными фактами — раскрой глаза, Антон, посмотри, даже благодарный зритель замечает показушно-блядушное Арсово поведение при вырезанных по максимуму особенно пикантных фраз и взглядов. Но Антон силой невероятной воли сжимает своё исполосанное острым лезвием ножа сердце и на арсеньевское неадекватное поведение старается не реагировать. Он внутреннее окреп для себя в разы сильнее, чем внешние заметные для всех изменения. Раздавшиеся плечи и округлое лицо только посторонним, не вхожим в круг его личного пространства людям, может обманчиво сказать об уравновешенности, близкие же, располагающие большим количеством личных фактов о нём, отмечают и стойкий внутренний стержень, появившийся с годами, и отсутствие юношеского упрямства и, к удивлению многих, переросшую детскую непосредственность во вполне взрослую самоотверженность, особенно если это касается близких. Глядя на Арса, Антон с разочарованием понимает, что после съёмок тот очевидно рванёт в Питер, выплеснув весь запас своего яда здесь, и там будет набираться сил, творить и готовиться к пробам. Арс живёт по такому сценарию годами и если раньше Антон, в силу своего мелкого возраста и юношеского пофигизма эту закономерность не отмечал, то сейчас, перешагнув детство огромным свои шагом, угадывает это с одного полувзгляда. Злые Арсовы шутки Антон пропускает мимо ушей, в перепадах его настроения отчасти себя обвиняя, что не разглядел, когда Арс снова стал закапываться в яму ненависти к миру окружающему. — Котятки в ссоре? — Серый с нескрываемым в голосе сарказмом подъёбывает Антона при очередном арсеньевском выпаде в его сторону. — Отъебись, — Антон не настроен на осуждение, он в раздумьях.•••
Сложный съёмочный квест закончился, все с облегчением выдохнули и наспех собираясь, начали покидать студию. Никаких посиделок с коллегами напоследок, побыстрее выйти на свежий воздух, сесть в такси, уехать, забыть о напряжении и усталости, побыстрее в мир иной, с другими красками и настроением. Общий градус от прошедших трудных изматывающих дней должен снизиться до нуля, но Арс, так и не выплеснув весь свой яд, натянут как струна и напряжён до предела. Ещё секунда и он взорвётся вспышкой, воспламенит всё вокруг, тело кричит неконтролируемыми подёргиваниями, нервными заломанными за спину руками и этот надлом Антон считывает, наблюдая за Арсом, не выпуская его из поля своего зрения ни на минуту. — Арсюх, задержишься? — Матвиенко, от чьего взгляда также не укрылось арсеньевское накалённое состояние, пытается уговорить его на продолжение вечера за рюмочкой горячительного, — пар выпустишь, тебе расслабиться нужно. — Да не в этом дело, Серёг… — Арс, стоя спиной к Антону, не успевает договорить, как слышит над своим ухом знакомый голос с повелительными нотками, от которого краешки его губ застывают в чуть заметной улыбке, а глаза у Матвиенко становятся похожими на блюдца. — В машину, Сеня. Быстро. И Арсений, под охуевший взгляд своего друга, разворачивается на пятках к стоящему позади него Антону, и задевая того плечом, направляется к выходу. Антон, пропуская его вперёд, идёт следом, не оборачиваясь на Матвиенко, застывшего в каменной немой позе от только что увиденного необъяснимого сюра.•••
— Готов? Кивок. Кожаный уголок стека чуть касается голени и проходится витиеватыми узорами вниз к лодыжке, вызывая мелкую дрожь, пробирающуюся вверх по бёдрам и искрами разбегающуюся по ягодицам. Кукла, сто́я голыми коленями на придвинутой к окну банкетке, упирается вытянутыми руками в подоконник и от каждого прикосновения выгибается дугой, запрокидывая голову назад. Волосы, разметавшиеся непослушными локонами, прядями влажными ко лбу прилипают, в глаза лезут, но кукла отвлечься, смахнуть их не может, крепко кистями в поверхность спасительную вцепившись, удерживаясь от головокружения сильнейшего. Взгляд Антона ловит в отражении окна тело обнажённое, светящееся белизной в приглушённом свете комнаты и отражающееся свечением в тёмных стёклах. Змеёй извивается тело гибкое, на малейшее прикосновение судорогами пробегающимися реагируя, подрагиваниями неконтролируемыми. — Сильнее… — Антон практически не может расслышать шёпот, доносящийся сквозь плотно сжатый воздух, — пожалуйста… пожа… ста… Красивая кукла, фарфоровая. Жаль, разобьётся. Шлепок. Секунда. Ещё один. Прикрытые Арсовы веки трепещут ресницами пушистыми и зубы острые от удовольствия накатывающего нижнюю губу до крови закусывают, вкусом металлическим сладкий ротик приоткрытый, наполняя. Удар. Зигзагообразной тонкой линией поднимается наслаждение выше по мурашистому бедру, огибает округлости, мягким светом подсвеченные, на время в ямочках поясничных задерживается и вниз спускаясь, теплом растворяется в расщелине ягодичной. Удар. Мягкая рукоятка сте́ка, обшитая кожей, плавно покоится в Антоновой ладони, вбирая всё её тепло и являясь продолжением руки, изучает Арсово тело. Удар. Проходится вдоль внутренней части бёдер, похлопывающими движениями заставляет куклу раздвинуть ноги шире, вызывая напряжение в сомкнутых округлых ягодицах. Гуляет по промежности, задевает член, совсем не специально, нет. Кружится по бёдрам напряжённым, вздрагивающих от прикосновений жаждущих. Удар… поглаживание… шлепок… удар… Следует вверх по спине, огибая рассыпанные созвездия, соединяя их звучными кляксами. Антон лечит Арсову душу, нанося хлёсткие удары, оставляя красные следы на фарфоровой коже куклы. — Да… да… сильнее… — рваные слова вырываются из искусанных губ, тело уже дрожит, так и норовит упасть на локти, но с каждым ударом, точечным, хлёстким, выгибается в дугу, немым криком заходится, просит большего — заглушить горящее огнём нутро металлическим льдом, сжечь в пепел, спалить обнажённую чувствительность. Карабас-Барабас не щадит свою куклу, клеймит её гибкое тело раскалёнными отметинами, выжигает душевную боль физическими страданиями, лечит долго, порывисто, навсегда. Удар… Пять… Десять… Двадцать… Плеть летит на пол, и Антон одним прыжком оказывается рядом, подхватывая двумя руками падающее назад выгнутое тело. — Арс… — тень от ресниц прикрытых глаз подчёркивает бледность куклы и заострившиеся скулы, а алые губы выглядят чужими на отрешённом бесцветном лице. Антон аккуратно укладывает его на постель, прижимает спиной к себе пробирающее холодным ознобом обнажённое тело, согревая своим теплом, периной нежной укрывая. Поглаживает по голове, волосы влажные со лба мокрого убирая, перебирает их, осторожно за уши заправляя. Ушную раковину, прохладную, розово-хрупкую, нежно пальцами растирает, до теплоты приходящей, согревающей. Упирается губами в затылок, целует нежно, подушечками пальцев обводит на ощупь контуры губ, обволакивает нежным коконом своей безграничной любви, выводя Арса из состояния прострации. Шепчет чуть слышно, все слова в мире не могут выразить Антоновы нежные чувства: — Любимый мой, ласковый, красивый, невероятный мой. Восхитительный, потрясающий, у меня голова кружится от тебя, мой умный, мой любящий, внимательный мой. Я влюблён в тебя безумно, мой фантастический, сексуальный, самый лучший мой, волнительный, смелый мой, идеальный… — у него их миллион, миллион слов, чтобы описать рвущиеся наружу оголённые эмоции, — соблазнительный, бесценный мой, сильный, гениальный мой. Я восхищаюсь твоей смелостью, решительностью, великолепный мой, темпераментный. Неподражаемый, мужественный мой, необыкновенный. Мой романтичный, мой главный, любовь моя… — больше миллиона, больше… Миллиард слов, только ему, только о нём. Вечность растворяется пробивающимся сквозь подрагивающие ресницы слабым светом: — Прости, — Арс медленно приходит в себя, — напугал? — Ты как? — Антон подносит к арсеньевским губам воду, придерживая аккуратно того за голову, даёт напиться. — Слово забыл, Арс? — Мозг отключился, успел только подумать, остальное как в тумане, — поворачивается к Антону и опускает голову на его руку, обнимая за спину и замыкая круг ладонями на антоновских лопатках. — Спасибо, — выдыхает Антону в губы. — Тебя люблю, — у Антона уходящее напряжение словами воплощается. — Тебя… — Арс глазами кивает. Правило не замалчивать желания, обсуждать ощущения от переживших и новых пока для них двоих экспериментов, оказалось весьма верным решением и избавило во многом от недосказанности, сблизило их, приковало друг к другу прочными цепями. — Я пересрался, если честно, — Антон в себя приходит, в выражениях не стесняясь, — так волновался за тебя. Он впредь уговаривает себя быть чуточку умнее и продуманнее и не вестись с ходу на Арсовы изощрённые приманки, дать себе время для подготовки. Но с Арсением тупичка тут только Антон и Антон, целуя Арса в макушку, уже давно смирился с отведённой ему ролью.•••
— Он сегодня что-то очень много говорит, на него не похоже, — при всех обсуждает Стас нетипичное Арсово поведение. Арс выдаёт слишком много личной информации, журналисты уже заготовили кучу анонсов с кричащими заголовками, а юные тик-токеры нарезали вырванные из контекста фразы. В его глазах плещутся огоньки адского пламени, и Антон уверен, что этот чертяка однозначно задумал новый эксперимент и почву зондирует, проверяет границы, прощупывает глубинные недра антоновских возможностей. — Что-то нужно с этим делать, как-то пресечь разливающийся бурной рекой словесный поток, пока Арс не осознал, что творит и не упал в омут самобичевания, — Антон перебирает варианты предотвращения Арса от неизбежной ошибки. И себя. — Что-то нужно с этим делать, однозначно… — Арс рисует в воображении крепкие Антоновы пальцы на своей шее, сдавливающие её чуть сильнее обычного… сильнее… сильнее… напряжённую венку, пульсирующую от нарастающего давления… шепот… стоны… слабое дыхание, неслышное… сознание уходящее… уплывающее… Взрыв… Ослабшая хватка… Воздух… Вдох…•••
— Ты готов, мой Карабас-Барабас? — Всегда готов, мой КарабАРС-БарабАРС, — шепчет в арсеньевское ухо Антон, исполняя роль послушной Арсовой марионетки. End
