Куст Эвкалипта

      Гэвэрэт Маргарита решила, что сама купит цветы. Потом. После. Когда вернётся в Хайфу и решит вопрос с… а впрочем она может просто так купить себе букетик цветов ‘ирисов, роз, сирени и, конечно, душистого горошка тронутого лиловостью, снежностью, бледностью…’ Нет, не самый подходящий момент. Лучше потом, лучше после. Сейчас ей было необходимо собраться и найти в себе силы поговорить с ним, поговорить с сыном. Диалог уж точно не сложится, если она будет стоять и осыпать себя лепестками, отрывать со стебельков листья и крошить бутоны. Ей было необходимо заново вспомнить и поверить во всё хорошее, к чему она приучала себя последние месяцы, чтобы поверить в это смог и Алекс. Букет она обязательно купит себе как только выйдет из института Склифосовского. Купит, сядет на лавочку в каком-нибудь сквере тут, поблизости, и будет смотреть за машинами, за птицами, за бегающими людьми, за трамваями, так красиво пересекающими московские пробки… но сначала ей нужно было туда зайти.       — Ирина Алексеевна, можно? — Нина почтительно постучалась и прошла в кабинет не дожидаясь условностей в виде разрешения непосредственной начальницы.       — По возможности, разберитесь сами, Нина Дмитриевна. Я очень занята, — Павлова не отрывала взгляда от кипы бумаг, скопившихся на столе и давно закрывших собой монитор ноутбука, но пока оставляющих в пределах видимости заведующую отделением, что в редких случаях не могло не радовать.       — Ирина Алексеевна, — Нина заискивала, наклоняясь к её столу и пытаясь поймать взгляд. Быть может, любимая и единственная руководительница будет сегодня благосклонна или хотя бы не в праведном гневе. Лишь бы она не ходила сегодня к Полонскому… — Мне срочно нужно уйти… по семейным обстоятельствам. Буквально на час, максимум на два! — Павлова не попыталась положить ручку на листки аккуратно, в следствии чего та мгновенно отскочила на пол, а Ирина перевела взгляд на шкаф с папками, вероятно, старясь не убить им свою… с о т р у д н и ц у.       — В чем проблема? Идите. Попросите Фаину или Таню посидеть за вас. Хоть Брагина, мне всё равно!       — Ирина Алексеевна, — Нина уже изрядно подбешивала её этим обращением.       — Нина Дмитриевна, изложите мне суть в двух словах и перестаньте, в конце концов, тратить моё время!       — Все заняты. Лазарев послал меня к вам. Мне очень нужно уйти, — она быстро поняла настрой Павловой и, взвесив все шансы, подстроила правила игры под неё.       — Предлагаете мне сидеть на посту? — Голос Ирины Алексеевны приобрел истеричную насмешливость, но нотки отчаянья прослеживались в нем с самого назначения их нового главврача.       — Вы ведь прошли аттестацию, — Нина Дмитриевна была в похожем настроении. Увольнение Ирины Федоровны ужасно сказалось на рабочем графике регистратуры. Вешаться хотелось даже Фаине Игоревне.       — Ага, купила, — Ирина Алексеевна поддерживала насмешливость Нины. Это немного отвлекало от ужаса, пришедшего в виде нового начальника.       — Что?       — Шутка. Пойдемте, — она поднялась с кресла и указала Нине на дверь. — За меня Кривицкий сдавал.       Нина вежливо посмеялась, но ощутив на себе серьезный взгляд заведующей усомнилась в несерьёзности её слов. Всё бывает…       — У вас что-то случилось? — Нина шла впереди и нескрываемо торопилась.       — Что? — Они сравняли шаг и двигались в сторону поста регистратуры уже не так быстро. Нина догадывалась о последствиях травмы Павловой, которые в последнее время слишком явно давали знать о себе, однако, совершенно не придала этому значения, когда пыталась поскорее передать свои полномочия.       — Что-то серьезное?       — Неклюдов вернулся, — Дубровская, в отличие от Павловой, была далека от образа женщины, замалчивающей свои проблемы. Для неё было чем-то совершенно естественным озвучить истинную причину своего необходимого ухода с работы.       — Ух ты! — Она как-то еще более нервно хохотнула. Снова её сотрудники становились коллективом «тридцать три несчастья». Это даже не удивляло.       — Ага, — Дубровская не менее нервно ей улыбнулась. Диалог оказался исчерпан.       Павлова отпустила Нину в сестринскую и прошла за стойку. Дежа вю какое-то. Стул на колесиках, папки, журналы, монитор, книга о материнстве в первом ящике — всё это она уже когда-то видела с изнаночной стороны. Ирина Алексеевна, придерживая поясницу рукой, аккуратно присела на стул и вытянула ноги. Может и не так уж плохо разнообразить свою трудовую деятельность. А тонны макулатуры, занявшие её кабинет… И не такое она разгребала, чего с ней будет? Были периоды и похуже, и потяжелее, и потруднее. Такие, что нынешние казались лишь мелкими неурядицами довольно просто решаемыми. Она не первый день в этой системе и не первый день на высокой должности. Как минимум три плана отхода уже зрели в её светлой голове. Полонский был всего лишь возгордившимся эгоцентриком, а такие кадры гораздо проще других начинали подчиняться ей раньше, чем успевали потребовать подчинения от неё.       — Два часа, Ирина Алексеевна! Спасибо! — Нина пробежала мимо поста и обернулась к начальнице, чтобы поблагодарить. Стоило сделать это раньше, что-то она в совсем разобранном состоянии от новости о бывшем муже.       — В последний раз, Нина Дмитриевна!       В целом Павловой было немного безразлично где проводить рабочие часы, однако, не напомнить сотрудникам, что их рабочее время должно быть распределено хотя бы по больнице, она не могла.       День был тих и солнце сияло… за сорок минут пребывания в сердце своего отделения она приняла только троих пациентов да и они приходили с самообращениями. Звонков почти не поступало. Коллектив воспринял место её пребывания без особого изумления. Разве что заспанный Константин Германович, умудрившийся подраться с кофейным аппаратом, трижды назвал её Ниной. Ну, а кому в отделении сейчас было легко? И, конечно, Брагин не упустил возможности поддержать старое начальство и похаять новое в своей шутливо-поддерживающей манере:       — О, Ирина Алексеевна, за что ж вас Полонский так в должности то понизил? Да вы не беспокойтесь, самые влиятельные люди — незаметные, мы его со дна нашего болотца быстро вытравим!       — Очень смешно, Олег Михайлович! — Реплика действительно показалась ей забавной, но обсуждать руководство при свидетелях, да еще и на открытой территории было верхом глупости.       — Спасибо! Стараемся! — Он шутливо откланялся и облокотился на стол. — Где Нинка то?       — А действительно: где Нинка-то? — Это было легким ребячеством с её стороны. Но эффект продолжающегося дежа вю был приятным. Ей даже на мгновение показалось, что на затылке образовался кандибобер из длинных волос.       — Ну понятно, значит уволили? — Олег бесталанно выдерживал роль серьезного человека.       — Без особого удовольствия…       — Лукавите, Ирина Алексеевна.       — А вы читаете меня, как открытую книгу. Обедает ваша Нинка, я её отпускаю, больше то у нас некому, — Павлова недвусмысленно намекала на причастность Брагина к её незавидному положению. — Вы, кстати, где были?       — Я? Ну так… в операционной, я ж хирург! — Она посмотрела на него многообещающим взглядом, подразумевающим безмолвный ответ: «пока ещё». Олег Михайлович решительно не придавал значения угрозам руководства, его на это ещё Шеина выдрессировала. — А меня на обед отпустите?       — Брагин! — Ох, как она порой напоминала ему Шеину… он даже слегка скучал.       Олега Михайловича спас звонок стационарного телефона. Это означало только очередной визит бригады скорой в их отделение. Свидетели сейчас ему очень пригодятся.       — Везите, — Павлова не отличалась болтливостью. — Попытка самоубийства, перерезаны вены. Вам нужен сосудистый.       — А вы? Неужели некому больше тут посидеть? — Брагин любил оперировать с Павловой. Ему нравилось, когда ассистент не вмешивается в ход операции и не пытается перечить. Их с Павловой тандем был давно сложен: ей лавры, ему спокойствие. Руководила она всегда лучше, чем оперировала.       — Некому. Вы хотели пообедать? У вас пять минут, идите.       — Да ладно уж…       — Без моей помощи вы долго будете возиться. Идите, иначе сегодня уже точно не сходите, — она подняла трубку и набрала номер Пастухова, всем своим видом показывая, что разговор с Брагиным окончен и возражений она не примет.       Через семь минут Ирина Алексеевна оформляла по всем правилам прибывшего самоубийцу, за что в сердцах была проклята Федорычем раз пятнадцать.       Через девять минут явился удивительно посвежевший Брагин и умудрился отвлечь старого товарища от педантизма начальницы.       Через десять минут Алексей, призванный не иначе как для проформы, помогал восстановленному золотому составу везти пациента в первую операционную.       Через двенадцать минут Ирина Алексеевна устало падает в кресло, с не меньшей любовью, чем испытывает Федорыч, вспоминает Нину и с, подобным его, желанием ждет её обратно. В который раз она убеждается, что с бумагами ей работать гораздо проще.       Через пятнадцать минут в отделение через главный вход влетает женщина в распахнутом манто с меховой отделкой по краям. Павлова не сразу видит её, но отчетливо слышит, нехарактерный для их отделения, стук шпилек о плитку. Первыми ей в глаза бросаются длинные ноги в черном капроне, который подчеркивает их неестественную стройность и усугубляет откровенную костлявость коленных чашечек. Следующими в глаза бросаются роскошные кудрявые волосы каштанового цвета, летящие немного позади своей хозяйки. Они лишь слегка обрамлены сединой, но она ничуть не портит вида прически. Лицо женщины Ирина Алексеевна разглядеть не успевает, поскольку та молниеносно оказывается возле стойки регистратуры и внимание переключается на голос, на слова, произносимые дамой с нехарактерной четкостью и остротой.

***

      Маргарите не добавляет уверенности скорая, подъезжающая к дверям, в которые она должна была зайти пять минут назад. С недавних пор больницы вгоняют её во вполне объяснимую тревогу и тот факт, что сын связал себя с этой сферой, никак не влияет на её нарастающее чувство безысходности. Она старается, она очень старается сохранять оптимизм и какой-никакой положительный взгляд на эту жизнь, вытекающую у неё сквозь пальцы. Ей обидно терять время, которого и без того непозволительно мало, но она не может, почему-то в этой стране не получается, повлиять на своё ощущение происходящего.       Она видит на соседней скамеечке молодую женщину с кудрявыми волосами (почти как у нее, но короче). Девушка достает из кармана сигарету и озирается по сторонам невидящим взглядом. Все её действия рефлекторны, механически выверены и не обращены на публику, несмотря на инстинктивный страх быть застигнутой. В Маргарите проявляется потребность в разговоре, в общении, в какой-то разрядке собственной тяжести положения. Она робко встает, но ощутив под ногами твердость асфальта подходит к скамейке своей привычно уверенной легкой походкой.       — Вы не возражаете, если я присяду к вам? — Ей немного трудно формулировать предложения на русском языке, она давно не практиковалась.       — Пожалуйста, — девушка окидывает её безразличным взглядом и подкуривает сигарету.       — Как вас зовут? — Маргарите нескрываемо приятно наконец заговорить. Она обворожительно и открыто улыбается, смотря в упор на свою собеседницу.       — Александра, — Покровская не имеет никакого желания вести светских бесед с надоедливыми родственниками пациентов (ведь только они обычно и занимают лавочки в сквере при входе). Однако отвечает на автомате и даже не смотрит в сторону женщины.       — Александра! Какое красивое имя! — Маргарита кладет руку на кисть Саши, слегка похлопывает и сжимает. — Как из песни, правда?       — Да, — она отдергивает руку и убирает её в карман халата. — Кто вас интересует?       — Простите?       — Вы подошли, чтобы узнать о пациенте. Какая у него фамилия?       — Нет, что вы, нет! Я ожидаю своего сына и хотела побить время за беседой. Вас докучает моя компания? — Александру настораживали странные словестные конструкции, которые дама старалась произносить непринужденно.       — Нет, — то ли начинал действовать никотин, то ли какая-то вымученная легкость разговора помогала девушке отвлечься от трудностей последних недель. — Продолжайте.       — Меня зовут Рита! Я, ой, простите, — Она сложила в замок тонкие пальцы и тут же разорвала этот жест. Повернула голову куда-то в сторону деревьев и так же быстро вернулась и исходное состояние, изменив его лишь крепким объятием себя обеими руками в районе ребер. — Так неловко! Я хотела просить у вас сигарету.       — Держите, — Саша протянула ей последнюю часть своей заначки и обратила внимание на явный тремор рук. Излишняя жестикуляция, сопутствующая речам Риты, была вызвана не стрессом. Или не только им. Женщина взяла сигарету, но, разумеется, зажигалки у неё не нашлось и, подкурив, Александра избавила её от очередного неудобного монолога.       — Благодарю вас! — Маргарита благоговенно затянулась, но, будто с непривычки, закашляла. — Вы знаете, я не курю. Никогда не курила, но пробовала. Вы только не говорите никому, ладно? — Она снова сжала руку Саши.       — Не скажу, — её смешила какая-то детская наивность этой взрослой и, судя исключительно по внешнему виду, состоявшейся женщины. Излишняя тактильность и разговорчивость более не вызывали напряжения и были чем-то почти успокаивающим и нисколько не утомляющим. — Вы тоже никому не говорите про меня, — Саше захотелось подыграть, захотелось ощутить себя человеком, у которого из трудностей лишь попытка не быть замеченной за курением. И никакого развода, никакого усыновленного ребенка, никакого образа злобной мачехи, ничего.       — Обещаю! — Рита искренне улыбнулась Саше и посмотрела ей прямо в глаза. Она не умела отводить взгляда от собеседника, просто не была к такому приучена. — Вы тут работаете?       — Да.       — Тяжелый день?       — Тяжелый месяц… — Саша тяжело выдохнула дым и стала крутить в руках тлеющую сигарету.       — Вы только не падайте в отчаянье! Жизнь прекрасна и удивительна со всеми своими трудностями и невзгодами. Прекрасна, ведь с ними можно справиться, пока получается их пережить. Живите, Александра! Осим Хаим!       Удивительно, но этой женщине хотелось верить. Её какой-то очень легкой и непосредственной улыбке, её звонкому, высокому голосу с хрипотцой, её тяжести речи, её детскости, наивности, доброте и совершенно несвойственной многим людям искренности, её нервной резкости, её открытости. Александре хотелось ей верить. И она верила.       — На каком это языке?       — На иврите. Значит: наслаждаюсь жизнью! — Маргарита хотела продолжить свой монолог, оказавшийся удивительно необходимым им обеим, но её прервал молодой человек, о молодости которого свидетельствовали лишь её собственные догадки.       — Александра Алексеевна, вас ждут на операции! — Он не затруднил себя актом вежливости по отношению к собеседнице своей жены.       — Мне пора. Спасибо вам! — Саша поднялась со скамейки и пошла в сторону главного входа. Костя взял её под руку, но это не помешало ей у лестницы повернуться и помахать свободной рукой своей бывшей собеседнице. Маргарита в ответ приподняла руку.       Людей во дворике почти не осталось. Ей больше не нужно было тянуть время. Она была готова к встрече с сыном и ясно ощущала в себе эту потребность.       Маргарита вошла в отделение с неописуемой внутренней силой, сулящей ей реализацию цели. Тем не менее, она смутно понимала как тут всё устроено, но интуитивно направлялась в сторону блондинки, покручивавшейся на стуле за стойкой регистратуры.       — Здравствуйте! Добрый день! Я ищу Алекса, — перед Ириной Алексеевной будто воздвигли статую с человеческими эмоциями. Она привыкла к восковым лицам родственников, убитых горем; привыкла к нескрываемой маске злобы; привыкла к усталой благодарности опустошенных тяжестью ожидания людей; привыкла ко многому, разучилась удивляться, но улыбка этой женщины, отсутствие требовательности в голосе и не давящая уверенность слегка пошатнули общее мнение Павловой о контингенте отделения.       — Здравствуйте. Кого вы ищите? — Ирина не расслышала. Её первой мыслью было предположение о том, что эта женщина родственница самоубийцы, которого взяли Брагин и Пастухов. Как же звали этого пациента…       — Алекса Кривицкого. Меня зовут Рита, я…       — Мама! — Из-за спины Ирины Алексеевны раздался знакомый голос сына её мужа, пасынка. Хотя, эта характеристика Лешки показалась ей сейчас самой неуместной из всех возможных. Рита, ну конечно…       — Алекс! Мальчик мой! — Она подошла к нему, сгребла в объятья и расцеловала в обе щеки. Рите не была видна полноценная картина происходящего, она вела себя совершенно обычно, точно так же, как вела бы себя находясь в любом другом месте. Леша же ощущал определенную скованность в первую очередь, потому что все происходило на глазах его начальницы и во вторую, потому что все происходило на глазах новой жены отца. Он успел заметить как она ревнует папу к совершенно безобидной, но слегка досаждающей, Фаине Игоревне. Как она сейчас воспринимает визит его матери — он не хотел и предполагать. Леша выбрался из объятий, но взял маму за руку.       — Ирина Алексеевна, — ему казалось правильным их представить, — это моя мама, — он погладил её по тыльной стороне руки чуть выше локтя и улыбнулся женщине с, незнакомой Павловой, нежностью сына, — Маргарита Кривицкая, — она протянула ей руку, — мам, Ирина Алексеевна — моя начальница, заведующая отделением, — Павлова ответила на рукопожатие.       — Очень приятно! — Ирине Алексеевне показалось неуместным не упомянуть один важный факт из биографии «начальницы» и когда она собралась сделать это самостоятельно, Алексей отнял бразды правдения.       — Папина жена.       Удивительно тактичный мальчик, не назвал её второй или нынешней. На мгновение её это даже покорило. Просто жена. Будто всё так и надо, будто всё правильно, просто и ясно.       — Ирина Алексеевна, можно мы… — она не особо желала продолжать наблюдение за их взаимодействием, а потому прервала и закончила за него.       — Идите! — Они, тихо разговаривая между собой, отошли к дивану у кофейного аппарата. В след им, едва уловимо послышалось: — в этом отделении сегодня кто-нибудь будет работать?!       Павлову сжирали изнутри воспоминания встречи сына и матери. Она отчаянно гнала от себя мысли с немым вопросом об Артеме, но чем тише и безлюднее становилось вокруг, тем отчетливее она формулировала: «Как бы отреагировал её сын, если бы она, как смех на голову, свалилась к нему на работу?». Точно. Не. Так. Вероятно, он прогнал бы её быстрее, чем она успела сказать ему «привет», что уж даже думать о том, чтобы поцеловать его в щеку… конечно, он повел себя непростительно, грубо, жестоко и несправедливо. Но от этого не перестал быть её сыном, её Темой. Да, он вот такой: со всеми своими претензиями на квартиру, шантажом, угрозами, неуважением и даже предательством. Но обратно при всём, порой возникающем, желании она его не родит. Не уничтожит в нем свои черты, своё воспитание, свои повадки, свою часть. И любовь к нему в себе она не убьет. Думала, получается, когда говорила не звонить ей больше, когда сбрасывала звонки, игнорировала смс-ки. А сейчас поняла — нет. Не получается. Даже забыть не выходит.       Оказалось, что задавить в себе любовь к Кривицкому гораздо проще.       Оказалось, что забыть предательство Павлова гораздо проще.       Оказалось, что простить себе смерть Аленикова гораздо проще.       Даже всех их троих вместе взятых — гораздо проще, чем одного Артема. Несопоставимо труднее, необъяснимо невозможно.       Может и не вышло из неё хорошей матери, но материнские инстинкты в ней процветали с губительной мощностью особенно при взгляде на Риту и Алекса.       Ирина Алексеевна попыталась отвлечь себя воспоминанием о том, как резанула ей слух фамилия Кривицкой. Вернее окончание фамилии. Она не слышала этого тридцать шесть лет. И уж точно никогда не думала, что услышит эту фамилию, это окончание рядом с именем другой женщины. Вернее, она, конечно, знала. Только до сегодняшнего дня не придавала значения этому факту. Маргарита Кривицкая… как это странно: когда-то была Ирина Кривицкая, а теперь Маргарита. Хотя почему это теперь? Давно уже, очень давно. Всю жизнь. Как она — Павлова, так та — Кривицкая. Какой-то внутренний диссонанс получается. Всё, конечно, верно и логично, но объяснениям не поддается.       Маргарита Кривицкая… а отчество? А, да, без отчества. Не принято. Тоже странно. Она давно срослась с ИринКсевной, имя и отчество стали её отдельным прозвищем, что ли. А там не принято. Забавно было бы, зови её тот же Брагин только по имени и на ты. Или не Брагин, пусть Нина. Тотальное отсутствие субординации! Нет, невозможно, немыслимо. Не зря говорят, что история не имеет сослагательного наклонения. Ирина Алексеевна бы не прижилась. В конце концов, не было бы шуток про собак Павловой, не было бы ИринКсевны, не было бы суббординации, порядка, не было бы у Брагина возможности забыть про «вы» на минуту и «тыкнуть» ей, как давнему приятелю, как Нинке, ей-Богу!       А, кстати, где это она? Полтора часа прошло, может даже больше. Ирина Алексеевна потеряла счет времени с появлением, вероятно, (она бы не удивилась) новой обитательницы Склифа.       Нина, конечно, бесконечно талантлива в социализации и прекрасно знает работу регистратора, но было бы замечательно, если бы она её ещё выполняла. Не пересчитать сколько раз Павлова видела их с Брагиным в курилке, а ведь они даже не курят! Работнички… привязалась на свою голову голову. Конечно, специфичное отделение, специфичные люди, она всю эту пирамиду давно разобрала, пересобрала, поняла и приняла. Только вот пирамидой эта структура быть не перестала. МММ, а не отделение! Ох, лишь бы не рухнуло с легкой руки Полонского!       Вопросы отделения всегда могли отвлечь её лучше любой другой темы. Говорят, алкоголизм неизлечим. А кто-нибудь пытался лечить трудоголиков?       Ей бы встать с этого неудобного стула и пройтись хоть немного. А в идеале прилечь на диван и положить подушку под поясницу. Позвоночник и без того как разваливается, а в такой убийственно спокойный день да еще и на контроле, совсем погано становится. Но она не может позволить себе встать и уйти. Не может позволить себе оставить временное рабочее место. Она врач, она всё понимает, но внутренний начальник, прежде всего свой собственный, не позволяет ей вольностей. Не позволяет даже каких-то элементарных поблажек.       Она не встанет с этого места до прихода Нины. А пока нужно было чем-то себя занять. Больных не предвиделось, карты были исправно заполнены, даже стопка Куликова не вызвала сомнений. Ирина Алексеевна начала проводить ревизию, но скорее для отвода глаз или же навода своих собственных на Алексея и Риту. Ей становилось интересно о чем они так живо разговаривали, что обсуждали, периодически обнимая друг друга. Она, конечно, замечала, что и Гена тактильный: всегда берет её за руку, всегда целует на прощанье или при приветствии, всегда обнимает её. Павловой не было сложно привыкнуть, ей были приятны его прикосновения, его жесты, его поцелуи. Ей действительно физически становилось приятнее, когда он поглаживал рукой ее спину, пока они утром расписывались в журнале, когда он, не замечая вокруг никого, кроме Ирины, целовал ее возле кабинета, когда он брал её за руку по дороге домой. И это было очень странное чувство. Она всегда считала себя ярым противником подобного выражения чувств: с Павловым в этом просто не было необходимости. Условности, которые свидетельствовали бы о необходимости того или иного рода тактильных жестов на публике, отсутствовали. Она была не обязана, а потому терпеть ей было незачем.       Ей стоило только вспомнить о нем, как Геннадий Ильич вышел в приемное из лифта.

***

      Их с Нарочинской операция прошла успешно. Он любил наведаться в отделение нейрохирургии и поассистировать Марине Владимировне. Она была прекрасным специалистом, с которым операции проходили не только продуктивно, но и интересно для обоих.       Первым делом он заметил спину сына и знакомый, но забытый силуэт женщины.       — Рита! — Геннадий Ильч быстро узнал её и, как можно скорее, подошел к своей современной семье, связанной узами скайпа.       — Гена! — Она широко ему улыбнулась и распахнула объятия. — Привет, дорогой! — Рита поцеловала его в щеку, он ответил тем же, а где-то в районе поста регистратуры на пол с грохотом рухнул степлер.       — Ты какими судьбами здесь?       — У мамы рак, — Алексей не желал тянуть и пытаться срыть от отца проблему, с решением которой он мог бы помочь.       — Что?!       — Гепатоцеллюлярная карцинома, — она прочитала транскрипцию с листочка бумаги. — Вторая стадия рака печени. У меня начался курс химиотерапии, пока процедуры раз в месяц. Врач говорит, нужно смотреть на динамику. Может придется вводить лекарства чаще.       — У кого ты обследуешься?       — У Арье.       — Я о нем слышал, говорят хороший специалист. Зачем ты приехала? Хочешь провериться тут?       — Нет! С меня достаточно одной лечебницы. Я хотела увидеть сына, — она обняла Алекса за руку и прижалась к нему. — Была у Мари, — после нескольких лет во Франции, Рита стала обращаться к дочери на французский манер. — Видела её деток, — она никогда не звала их внуками и не примеряла на себя понятие бабушки. Рита прекрасно выглядела, казалось, что годы шли для неё медленнее, чем для всех остальных. Её острые черты лица практически не были тронуты морщинами, лишь возле ярких каре-зелёных глаз красовались легкие полуулыбки. — Наша девочка ждет третьего. Она тебе говорила?       — Нет.       — Удивись, когда позвонит! — Рита широко улыбалась, будто пару минут назад не свой диагноз озвучивала. — Я тебе ничего не говорила! Она хочет сделать сюрприз!       — Рита… — Геннадий Ильич хорошо знал эту женщину, вернее, он хорошо знал как она любит, даже обожает, своих детей и внуков. И как тяжело ей давалась мысль о том, что у нее есть шансы никогда не встретить третьего внука.       — Не надо, не начинай. Хаколь бэсэдэр.*       — Я поражаюсь твоему оптимизму. Хотя, ты права. Шансы же есть.       — Выше тридцати процентов! — Она озвучила цифры как причину для гордости. Геннадий и Алексей оба понимали, что Рита вцепится в каждый свой шанс на выздоровление. Она была не из тех, кто готов был сдаться. Умом она оценивала риски и понимала, что есть и не самые положительные варианты развития событий, но даже в таком случае, она считала, что возьмет по максимуму от месяцев или лет, которые ей остались.       — Пап, там Ирина Алексеевна сейчас прожеет во мне дыру, — Алексей спиной чувствовал кому в этой ситуации было тяжелее остальных.       — Что? Где она?       — На посту. Я сам не понял что она там забыла.       Геннадий Ильич ещё раз обнял бывшую жену, прежде чем уйти. Он попросил их с сыном зайти в кабинет Павловой, когда закончат и, откланявшись, пошел разбираться в перемене должности жены.       — Тебе говорили, что ты со спины очень похожа на Нину? — Он обошел пост и присел на край стола возле неё. Ирина Алексеевна с неподдельным интересом склеивала развалившийся степлер скотчем и даже не смотрела в сторону мужа.       — Ну и что это?       — Видимо, последствия твоей ревности, — Геннадий взял из её рук степлер и предпринял более продуктивные попытки реанимации.       — Я про твою бывшую жену! — Ирина развернулась на стуле и сложила руки на груди. — Зачем она приехала?       — Ничего криминального, просто захотела повидаться с сыном.       — К сыну она могла прийти домой, а не на работу! И не было необходимости для встречи с ним целовать тебя!       — Ира-а, Ира-а, это невинный поцелуй в щечку! — Он взял её лицо в ладони и начал целовать, возможно, менее невинно, чем следовало бы, чтобы доказать свою верность ей.       — Перестань! — Она смеялась. — Перестань, я прошу тебя. Тут же люди! — Ирина Алексеевна убрала его руки, но не позволила сильно отодвинуться. — И всё-таки скажи мне: что тут делает Маргарита?       — У неё рак, Ира. В Израиле начала проходить курс химиотерапии. Как ты понимаешь, в ближайшее время у нее не будет возможности встретиться с детьми. Если это вообще не последняя возможность, — он говорил тихо и серьёзно, перевести разговор в менее удручающее русло не удалось.       — Всё так серьёзно?       — Конечно! Посмотри как она выглядит: худая, как ветка, кожа уже отдает нездоровой желтизной. Рита, естественно, сохраняет оптимизм и верит в лучшее, но рак печени хуже русской рулетки.       Их едва начавшийся разговор прервала Нина.       — Ой, здравствуйте, Геннадий Ильич! И вы тут? — Нина привела на работу обоих детей и понимала, что во избежание гнева Павловой, стоит обратить всё свое внимание на Кривицкого.       — Здравствуйте, Нина. Здравствуйте, дети! — Геннадий Ильич обворожительно улыбнулся и пожал Павлику руку. — Всем отделением вас заменяем, Ниночка, и все равно это не компенсирует вашего отсутствия.       — Что это, Нина?! — Павлова не сразу заметила два слишком знакомых детских личика, но как только Кривицкий произнес это страшное слово, сулящее ей только хаос и тотальное непонимание всего, она обратила внимание на частых гостей отделения. — Вы ушли на два часа, о том, чтобы вернуться с детьми речи не шло!       — Ирина Алексеевна, не могла я оставить их дома с…       — Я поняла! Позвоните Третьяковой, пусть выйдет и как можно раньше отпустит вас. Эту смену потом отработаете.       — Спасибо!       — Геннадий Ильич, — она заметила, что он уже умудрился выдать Паше листок и цветные карандаши. — Мне казалось, мы с вами не закончили! Или вы предпочтете взять под опеку филиал детского сада? — Он попрощался с подопечным, бросил на Нину полный сочувствия и понимания взгляд и, наконец, вернулся к жене.       — Что ты переживаешь? — Геннадий приобнял её и начал поглаживать по предплечью. Они возвращались в кабинет. — Непредвиденные обстоятельства у человека, всякое бывает. Дети у нее хорошие, их надо только чем-то занять.       — А что ты её выгораживаешь, а? Влюбился? Ну коне-е-ечно! И я то со спины на нее похожа! Слушай, женись на Нине, у нее как раз бывший муж вернулся — выручишь! — Она сделала небольшую паузу и посмотрела на него. — Представь, что мне устроит Полонский, если узнает!       — Ничего тебе Полонский не сделает, он весь день в министерстве, поэтому у нас тут тишь и благодать. А на Нине Дмитриевне, — он нарочито серьезно говорил о ней по имени-отчеству. — Я не женюсь. Я же тебя люблю! — Геннадий Ильич поцеловал её в щеку и взял за руку. До кабинета оставалось несколько поворотов.       — Ладно, всё. Что там с Ритой?

***

      — Не могу представить, чтобы я приехала к Павлову и сказала о своём здоровье.       — Рита приехала не ко мне, а к своему сыну, — он произнес это как что-то само собой разумеющееся, очевидное. И слишком поздно понял что это значило для неё, какие полярно противоположные жизни они прожили.       — Извини.       — Я не понимаю…       Геннадий Ильич молча обнял её за плечи и прижал ближе к себе.       — Она такой человек. Болтушка, понимаешь? Страшная болтушка! — Он старался улыбаться и не позволять ей ещё глубже закапывать себя. Разговор необходимо было перевести в менее удручающее русло. Павлова поддерживала внутренний порыв мужа.       — А я не знала, что у тебя слабость к брюнеткам. Рита, Фаина, Света… может мне покраситься, а?       — И химию сделать.       — На такие жертвы я пока не готова.       — И не надо. Блондинка у меня была только одна, если тебе интересно. Одна единственная, — он поцеловал её в скулу и не спешил отстраняться.       — Ой-ой, Геннадий Ильич! Ну прекрати. Я еще пока твоя начальница! — В словах каждого сотрудника с приходом Полонского появилась оговорка «ещё пока»: ещё пока медсестра, ещё пока хирург, ещё пока начальница. Они все находились в подвешенном состоянии и, со свойственным им, коллективным пессимизмом разыгрывали худший вариант развития событий. Только Кривицкий был челюстно-лицевым, несмотря на склоки с руководством, перспективу увольнения и два выговора за последнюю неделю. — Хватит, Ген. Сейчас зайдет кто-нибудь! — Она без излишнего стремления немного от него отсранилась не позволяя ему смеяться себе в висок. — Да я крашеная, чего ты так завелся? Крашеная! — На его лице появилась наигранная серьезность.       — О таком, знаешь ли, надо предупреждать до свадьбы.       — Я учту ваши пожелания, Геннадий Ильич, — их шутливая манера беседы лишала Ирину Алексеевну получения желаемой информации, поэтому она резко, не сглаживая углов, перевела разговор в, нужную ей, сторону. — Почему вы развелись?       — Ну а почему люди разводятся? Вы с Павловым…       — Про нас я тебе говорила: Кризис. Среднего. Возраста, — она отчеканила.       — В таком случае, у нас кризис середины жизни, — она посмотрела на него взглядом полным непонимания. — Когда дети разъехались, мы поняли, что нам скучно друг с другом. У меня была любимая работа — Рита никогда не работала, у меня были друзья среди коллег, а все её знакомства ограничивались бакалейными лавками. К сорока она была моложе меня на десять лет и понятия не имела чего хочет от жизни, чем интересуется, чем хочет заниматься. Она рано родила и вместо того, чтобы пойти учиться, сидела дома с Машей, потом родился Алекс, забот становилось всё больше и в итоге она растворилась в быту. Всё было хорошо, она любила вести хозяйство, любила гулять с детьми, она постоянно водила их на всякие развивающие занятия, занималась там с ними, учила языки и сама учила наших детей, всегда делала с ними уроки. Она была полностью поглощена ими и той жизнью, а когда они выросли, когда их проблемы перестали быть и её проблемами тоже, Рита оказалась совершенно потерянной и начала искать себя. Я был ей в этом самым плохим помощником: у меня была клиника, сложившаяся карьера, устоявшаяся, стабильная жизнь, мне не хотелось ничего менять, меня рутина устраивала. Её стало кидать из стороны в сторону, ей было тяжело и одиноко. Как-то, я помню, пришел домой, а меня там ждала рыжая женщина с короткими прямыми волосами. Можешь себе представить её такой? — Ирина отрицательно помотала головой, чтобы не прерывать его монолога. — Я только тогда заметил, что она менялась, но не таким образом, что это помогало ей как-то прийти к себе, а наоборот, только отдаляло. Дело было не в прическе, она в любом образе остается очень симпатичной женщиной, просто… я не имел никаких возможностей повлиять. То есть, помочь ей, поддержать в чем бы то ни было. А она и не ждала этого от меня. Мы жили даже не как соседи или сожители, мы жили как два абсолютно чужих человека в разных квартирах, но при этом находились в одной комнате и спали в одной кровати. А потом, на курсах по французскому языку, она встретила человека, которым я для неё не стал. И мы развелись. Я был счастлив за неё, ты даже не представляешь как сильно! Она расцвела рядом с ним, он показал ей мир, он показал ей те стороны жизни, которые я никогда не знал, они стали жить той жизнью, о которой оба мечтали. Рита смогла реализовать себя, смогла раскрыться вне быта и воспитания детей. Наши отношения после развода улучшились, мы стали чаще видеться, созванивались, подружились спустя столько лет брака. Я даже был свидетелем на их с Ричардом свадьбе! — Ирина поперхнулась кофе.       — Ты и с её новым мужем подружился?       — Конечно! Он работал с разными издательствами, журналами, колесил по миру и имел связи в этой области чуть ли не в каждой стране. Кстати, именно он занимался публикациями моих статей, которые ты читала. Видишь, и нам с тобой брак моей бывшей жены очень помог.       — Если меня спросят кто самый сентиментальный человек в мире, я знаю кого назвать…       — Ира-а-а! — Он улыбнулся ей и взял за руку.       — Хорошо, хорошо. Раз вы так дружили, что ж ты не позвонил ей, когда тебе нужна была пересадка?       — Потому что как раз тогда они уже несколько лет жили во Франции, остались там после свадебного путешествия, и мы общались только на общих созвонах с детьми. У нее началась своя жизнь, у меня своя. Вот это всё я тебе уже рассказывал.       — Какой же ты положительный!        — Ты тоже ничего, любимая, — он поцеловал её запястье и прижал кисть к щеке.       — Что сейчас будешь делать? — Ирина погладила его большим пальцем по скуле и увела руку в волосы.       — Надо поговорить с Алексом. Они с Ритой, наверное, уже что-то решили. Ей нужно лечение, лучшее, чем она сама себе организовала, так что позвоню бывшим коллегам, узнаю о возможностях.       — Ты и с ними разошелся на хорошей ноте?       — Что тебя так удивляет? Можно подумать, ты из Бурденко плохо ушла! — Она встала с дивана и пересела за свой стол.       — Я так оттуда ушла, что меня с нынешней репутацией даже уборщицей не возьмут обратно.       — Почему?       — Потому что я ушла, хлопнув дверью. Мой бывший начальник счел это предательством, коллектив считал, что я подвела их всех. И, помимо этого, практически в одно время со мной, ушел еще один хирург. Там до сих пор считают, что я переманиваю людей в Склиф.       — А ты переманиваешь?       — Конечно! Моему отделению нужны хорошие специалисты, у нас же вечная нехватка кадров!        — Я даже не знаю, Егорова, бояться тебя или восхищаться тобой!       — А ты совмещай. Их разговор был вежливо прерван стуком в дверь. Неужели Нине опять нужно было уйти?…       — Можно? — Кудрявая голова Алекса показалась из-за дверного косяка.       — Проходите, — Ирина Алексеевна перестала облокачиваться на спинку кресла и села в более строгую позу. Геннадий Ильич на диване даже не шелохнулся.        Алекс сел на стул по правую руку от начальницы, а Рита разделила с бывшим мужем диван.       — Ирина Алексеевна, маме нужно пройти длинный курс химиотерапии, — Леше непросто давалось еще раз обсуждать и объяснять детали этой темы. Он говорил с несвойственными, своей речи, паузами и Павлова избавила его от трудностей.       — Да, мне… меня Гена ввел в курс дела, — пока Ира с Лешей пытались вывести полный формальностей диалог к очевидному для всех четверых финалу, Рита и Геннадий безмолвно распивали его кофе и так же молчаливо соглашались друг с другом в том, что в Израиле он значительно лучше.       — Мама лечится в Израиле и я хотел бы уехать с ней. Вы же понимаете, ей нужен будет уход, помощь. Я не хочу, чтобы она была один на один со своей болезнью, — в Ирине сосуществовали два чувства: гордость за почти родного человека и неописуемая, режущая боль от осознания, что в мыслях её сына ничего подобного не было, не могло быть. Ей не было чуждо ничто человечное: она, как никто, понимала в каком положении сейчас находится Маргарита и как ей необходима поддержка сына. Жизненно необходима. Но она никак не могла смириться с позицией, которую занял Артём. Особенно в эту секунду, в этот странный день, она не понимала как её сын может вести себя так бессердечно по отношению к ней.        — Конечно. Я отпущу вас на сколько понадобится. Ваша ставка останется, об этом можете не переживать, — ей очень хотелось сделать что-то хорошее для этого… мальчика… который, как бы ни было жутко признаться самой себе в этом, мог бы быть её сыном. От этой мысли внутри всё будто покрылось инеем и в мгновение окоченело. Мог бы. Быть. Её. Сыном.       — Нет, нет, Ирина Алексеевна. Я хотел попросить вас уволить меня задним числом, если это возможно.        — Ты не собираешься возвращаться? — В разговор вступил Геннадий Ильич.       — Не знаю. Всё зависит от того, как скоро мама пойдет на поправку и какие последствия будут у болезни. Ты же понимаешь, что реабилитация может занять больше времени, чем лечение.       — Как же Майя?       — Какая Майя? Из моего отделения? — Геннадий Ильич забыл, что они с сыном скрывали факт его отношений на рабочем месте.       — Да, — Алекс был сдан с потрохами, но не сдавал позиций.       — Приятная девушка! Она мне понравилась. У вас талант по набору персонала, Ирина Алексеевна! — Рита не пыталась выгораживать кого бы то ни было, ей было некомфортно в этой обстановке и она пыталась разрядить атмосферу. Все же внутри семьи всё происходящее было вполне естественным, однако, на работе вряд ли сказывалось положительно.       — Не говори, что она поедет с вами! — Павлова проигнорировала комплимент и забыла о суббординации.       — Мы уже подали заявление и успеем пожениться, чтобы поехать вместе. Она не прошла аттестацию Полонского, он её не оставит.       — Вы подали заявление?!       — Я её оставлю! — Ира и Гена крикнули в один голос. — Подожди! — Она бросила на него бескомпромиссный взгляд, уведомляющий о том, что работа сейчас на первом месте. — Я не подпишу её заявление об уходе! Пройдет переаттестацию, останется в отделении! Только-только мы укомплектовали штат старшего медперсонала, я не потеряю врача, хорошего врача! — В кабинете повисла мертвая тишина. Никто не рисковал отвечать Ирине Алексеевне. — Она согласна? Ты уже говорил с ней об этом?       — Да. Майя тоже не видит смысла терпеть этого самодура, когда есть шанс работать в лучших условиях. К тому же, мама не согласится всё время находится в больнице, а Майя врач и справится, в случае чего, лучше меня, — Ирина Алексеевна дослушала его тираду, встала с кресла и развернулась к окну. Ей хотелось видеть, что в отделении ещё хоть кто-то есть. Алексей считал, что сможет достучаться до неё. Всё-таки она только с первого взгляда была язвительной снежной королевой. Впрочем, со второго тоже, но с третьего добрая и понимающая женщина. Он тоже встал со стула и начал диалог с её спиной: — Неужели вы бы не поехали с папой? Если бы так случилось, что… — Геннадий Ильич не позволил ему закончить.       — Прекрати! — Он догадывался, что у неё в глазах стоят слезы. Она давно была в подорванном состоянии, которое усугубляло самочувствие. И сейчас ещё это береждение старых ран. Может она и железная, но столько всего выносить даже ей сил не хватит.        — Нет. Я не поехала.       — Конечно… Ира. Ира Егорова, — Рита поднялась с дивана и направилась в сторону Павловой. — Как это я не додумалась сразу. На ком же еще ты мог бы жениться? — Она сверху вниз оглядела Кривицкого убеждаясь в собственной правоте, ей лишь хотелось удостовериться в этом очевидном факте. — Аль тишаль, Алекс. Иее бэсэдэр!* — Рита подошла к Ирине и крепко обняла её, будто старого друга, с которым не виделась долгие годы. — Прости меня, Ира, — на лице Павловой читался неподдельный ужас. Она не понимала как вести себя с этой женщиной и искала поддержки в Геннадии. Но он понимал не больше неё.       — И вы меня извините. Я не имею права никого удерживать, — Ирина Алексеевна с долей легкой обреченности похлопала Риту по плечу и перевела взгляд на Алекса. Он подошел и она подумала, что эти невыносимо долгие объятья вот-вот закончатся, но вместо того, чтобы отвести свою мать от мачехи, он обнял обеих женщин.       — Спасибо, — Леша говорил ей практически на ухо. — Я сразу понял, что вы классная! — Ирина тихо засмеялась и уперлась лбом ему в грудь.       Геннадий Ильич пребывал в ступоре. Подобное он не мог вообразить себе даже в бреду, а от осознания реальности становилось жутковато. Но как бы необъяснимо и чудаковато это ни было, именно оно свидетельствовало о том, что всё хорошо. Всё в порядке. Он подошел и обнял троицу со стороны сына и жены.       — Мы тебя не звали, — Ирина уколола его за то, что сразу не сориентировался в происходящем.       — А я сам пришел, — Гена не был настроен язвительно. Сейчас ему казалось, что он постиг абсолютное счастье. Он крепче обнял жену и прошептал ей на ухо: — Я горжусь тобой, Ирочка!

***

      Майя стояла у стойки регистратуры и заполняла карту пациента, которому пару минут назад вправила плечо. Нина укачивала Варю и следила за Пашей, который норовил то разрисовать документы, аккуратно разложенные Павловой, то съесть карандаши, вероятно, с целью уничтожить улики возможного и желанного вандализма. Смена кончилась, большинство интересующихся ушли домой, меньшинство в лице Константина Германовича, Волошина и еще нескольких задерживающихся врачей осталось на ночное дежурство, а новых пациентов не предвиделось. День был удивительно спокойным — даже Полонский не заглядывал в отделение, что лично Нине было на руку.        Из-за угла вышла компания из четырех человек. Они были единственными, кому сегодня было оказано повышенное внимание.       Нина с Майей переглянулись и замерли. Обрывки фраз, долетавшие до них, свидетельствовали о том, что всё закончилось на оптимистической ноте и поножовщины не будет. Кудрявая женщина, Нина теперь была в курсе, что её зовут Рита, обняла их Павлову за плечи и расцеловала в обе щеки. Варя чуть не выпала из, прежде надежных, рук матери, а Павлик добрался до карты Куликова.       — Кажется, у меня теперь две будущие свекрови, — Майя была, мягко говоря, не готова не то что знакомиться с матерью будущего мужа, а даже осознавать, что станет сводной родственницей бывшей начальнице. Картина происходящего слегка её подкосила. К такому точно стоит готовить заранее.       — Ещё какие! 

***

      «Мечтаете среди овощей?» — Гэвэрэт Маргарита обернулась, будто кто-то сзади обратился к ней. Цветочная лавка была по прежнему пустой и прохладной; женщина, чьи руки выглядели так, будто она хранила их в ведрах вместе с цветами, была молчалива и невнимательна, однако, к людям, а не цветам. Маргарита ходила вдоль рядов с розами и гвоздиками, как услышала ту фразу почти десятилетней давности. Лишь жестокие шутки собственной памяти, попытка защиты подсознания, стремление вспомнить что-то хорошее, счастье… единственный опыт счастья в жизни.        Тогда, как и сейчас, она стояла в лавке и выбирала что-то (овощи, очевидно). А в голове было столько мыслей, что, казалось, они не помещались в черепной коробке и выпрыгивали, превращаясь в кудряшки. Она крутила в руке яблоко, когда Ричард к ней подошел.       — Мечтаете среди овощей? — Яблоко выпало и покатилось под навес с ящиками, покатилось под полки с другими овощами, покатилось сквозь приподнятые тканевые стены шатра и упало с поребрика.        — В этот раз ты не внимателен. Среди эвкалипта и фисташки. Какой потрясающий аромат, — она наклонилась ближе к верхушкам растений. — А я никак не могу понять от чего.       — От эвкалипта, — она взяла веточку, развернулась к нему лицом и легонько коснулась его носа верхушкой сдвоенных темно-зеленых листочков.       — Ты прав.       — Значит еще помню что тебе нравится.       — Спасибо, — Рита водила веточкой от его лба к скулам, от скул к подбородку, ей на мгновение показалось, что если сейчас она нарисует его таким удивительно странным образом, то он останется и будет всегда.       — Не бойся, — Ричард остановил её руку и провел большим пальцем по болезненно выпирающим костяшкам её пальцев. — Кто-то должен умереть, чтобы другие больше ценили жизнь. Кто-то умер, а ты будешь жить.         Рита не успела закончить немую мысль о том, что как только вернётся домой, отнесет Ричарду букетик эвкалипта, как её окликнула женщина с большими красными руками:       — Женщина! Женщина, мечтающая среди овощей! — Дама поднялась из-за стеклянной стойки и, словно рупор, держала букет ромашек и васильков. — Один отдам за триста! А два за пятьсот!       И Маргарита рассмеялась. Её смех был столь же звонким, как стук шпилек о плитку. И столь же надрывным, как цена на букет, упавшая с двух тысяч до трехсот рублей.