В любви нет страха

Его грехи никогда не оставят его. Не позволяющие мужчине забыть о содеянном, они словно проникают прямо под его светлую, казалось бы, идеальную кожу, щекоча нервы и задевая всё живое, что в нём осталось каждый раз, когда мрачные сумерки сменялись глубокой ночью, а на затянувшемся облаками небе горела жёлтая луна. Звенящая тишина создаёт ощущение, что Миша совсем один. Наедине со своими кошмарами, мыслями, что кружили в голове, путая и не давая заснуть. Заснуть значит забыться, уйти от тяжких дум, расслабиться, отпустив себя. Этого Москва не может сделать, хотя казалось, что для него, самого Михаила Московского, может быть невозможным? Видимо, не всё златоглавой столице под силу. Каждую ночь, утопая в собственных страхах, Миша будто наказывает сам себя. Когда полное безмолвие начинает давить на него, а в просторной дорого обставленной спальне становится тесно, ощущает, точно он совсем один, как и на страшном суде, где людям предстаёт отвечать за свои поступки. Каяться. Иногда Михаил горько сожалеет, что он – бессмертный. Почему-то в моменты, когда Московский это понимает, кажется, что он никогда не получит прощения. А его душа не получит покой. Будет гореть раз за разом, как горят грешники в Аду за все те пороки, что они взращивали всю свою жизнь. Москве не понять, почему люди так боятся неизбежной смерти и пугают друг друга судом Божьим. Для него самого ничего не может быть страшнее, чем чёртово осознание, что руки, пальцы которых сейчас, подчиняясь очередной волне тревоги, сжимали края подушки, обагрены чужой кровью. Чем воспоминания о том, что он сотворил, чтобы добиться своей цели. Чтобы стать столицей. Московскому мог завидовать каждый. Его жизнь – яркая красивая картинка, в подметки которой не годится ни один калейдоскоп. Её можно было назвать историей про Великого Гэтсби, если бы конец главного героя не был таким печальным. Люди стремятся попасть в столицу, испытать судьбу. Считают, что достаточно переехать в Москву, чтобы стать успешным и богатым. Какой город, такие и жители, разве нет? Другие города относились по-разному, но мало кто питал к нему горячую любовь. Кто-то пытался подобраться ближе, чтобы и их жизнь стала хоть немного похожа на Новогоднюю сказку, кто-то ненавидел, проклиная его имя, кто-то завидовал. Но никому из них не было интересно, через что прошлось пройти Московскому, чтобы стать тем, кем он сейчас является. Сам Миша тоже предпочитает не вспоминать об этом. Никто не хотел знать, правда ли так беспечен Михаил Юрьевич. И он подтверждал слухи о том, что все проблемы обходят его стороной, снова демонстрируя идеальную улыбку. Москва не может спать. Всякий раз, когда в квартире потухает свет, мобильник, на который ежедневно приходила груда сообщений со всех уголков мира, и ноутбук выключаются, а за окнами луна взбирается всё выше, наполняя комнату, что казалась капсулой, когда ней не было слышно разговоров, щёлканья по клавиатуре, звонков и шуршания бумагами, нездоровым жёлтоватым цветом, Михаил уже знал – всё повторится вновь. События его «беспечной красивой жизни» не перестанут терзать сердце Московского, про которое уже слагались легенды. «Москва – бессердечный». Тогда что же так дико и болезненно бьётся в его груди, когда Михаил, сомкнув уставшие глаза, видит светлое небо, старшего брата, ласково зовущего его к себе, слышит звон церковных колоколов, а потом внезапно – ужасающий гул, пугающий чужой язык, который казался мальчишке таким грубым и страшным, топот лошадей, крики жителей. Оскорбления, унижения, предательства, проклятия, что во всю глотку кричала родная сестра. «Нет, нет, нет» - стиснув зубы до боли, одними губами произносит Московский. Михаил, сколько себя помнит, всегда находил любовь и веру в Боге. В нём же он отчаянно надеялся найти успокоение. Робкими шагами, которые, по мнению большинства городов, Миша давным-давно променял на самую уверенную походку, не поднимая златовласой головы, он приходил в церковь на окраине города. Здесь царил покой, о каком мечтал Москва. Крестясь, проговаривая еле слышно молитвы, обращая взор лазурных глаз, повидавших слишком много горя, он надеялся получить прощение от Господа. Хотя что-то в светлой его голове продолжало повторять, что этого не случиться. «Господь прощает все беззакония твои, исцеляет все недуги твои» - проговаривал мужчина безустанно. Будто пытался самому себе даровать умиротворение. Старания были тщетны, ибо снова и снова великая столица ощущала на себе невыносимую тяжесть грехов, которая вот-вот и сломает её. Он заделался врагом родному брату. Киев, защищавший своего младшего, позже просящий у него помощи, теперь смотрит на Мишу с ненавистью. В чужих глазах цвета изумруда Москва не видит нежной братской любви и доверия, как прежде. На враждебные взгляды старшего Московский привык не отвечать. Только ухмылялся или давил не самую добрую улыбку на публике. А тревога нарастала. «Это сделал ты» - один из голосов в затуманенной голове, самый громкий, любил напоминать об этом, вызывая дрожь. Он обманывал и предавал. Москва не забудет дня, когда помог ордынцам подавить восстание в Твери, а позже позволил тем разорить город. Тот самый постепенно развивающийся прекрасный молодой город, вместе с которым он рос. Красавица Тверь стояла на разодранных коленях, схваченная под руки с обоих сторон монголами, что мерзко хихикали над морально раздавленной девушкой, роскошные светлые волосы, которые та собирала в косы, выглядели ужасно потрёпанными, грязными и вовсе утратили былую прелесть, аккуратное личико , в мирные дни гретое на тёплом солнышке, было безжизненным. Миша нервно сглатывает всякий раз, когда оно вновь всплывает в его воспоминаниях. О том, что Василиса ещё жива, свидетельствовало только её тяжёлое дыхание и глаза, голубые дужки которых были небрежно запачканы каплями алой крови. Москва запомнил на всю жизнь тот яростный взор и полные ненависти, желания мести и глубокого отчаяния крики. «Ты предатель!» - Миша это знает. В своё оправдание он мог сказать, что желал лучшего, поступил, руководствуясь разумом, хотя…верит ли он сам этому? Нет. «Это всё ты» - ему остаётся только слабо кивнуть и сильнее зажмурить глаза, чтобы безмятежный сон положил конец его мукам. Он унижался перед врагами, ползая на коленях с побитыми чашечками. Ещё будучи парнишкой, не так страшно согрешившим и имеющим хотя бы небольшое право на прощение Господа, юноша, разглядывая свежие шрамы и позорные отметины на своей когда-то чистой коже, трясясь при одном упоминании имени монгольского хана, противно выдавливая льстивую улыбку и позволяя творить Орде с собой, что душе угодно, понял, что лицо и голос Есугея будут долго преследовать его в кошмарах не одно столетие. Может быть и до тех пор, пока окончательно не схватят за глотку и не придушат. «Я просто хотел жить. Хотел, чтобы подобного на Руси не повторилось. Я хотел, как лучше. Это всё было на благо других» - повторял, как молитву, Миша. Он был жестоким и разрушал чужие судьбы, не зная милосердия, к которому призывал Бог. Животный страх в бездонных глазах Казани, валяющейся под ногами Москвы, мог бы стать главной причиной, почему ему не видать прощения. Миша в этом уверен. Эта женщина терпела от него издевательства такие же, каким подвергался малолетний Московский, вымаливающий великий ярлык у Есугея. Почему-то тогда блондин в упор не видел этого сходства. Москва демонстрировал свою не так давно приобретённую власть и всецело наслаждался тем, что сломал чужую волю, заставил бояться и подчиняться. Помнил ли он тогда о словах Господа? Не помнил. Камалия простила его. Сейчас она слишком счастлива, чтобы помнить старые обиды. Михаил думал, что от её ласкового «Всё в порядке, Миш» станет хотя бы толику легче, что-то, сдавившее ему сердце, отпустит. Но из головы не выходило ранящее: «Это всё ты» Москва не помнит двадцатого века, но помнит запуганных, морально уничтоженных и потерявших надежду города начале девяностых. А ещё – Сашу. Михаил вздрагивает, влажные глаза моментально распахиваются. Он помнит исхудавшего Сашу, совсем не похожего на тот прекрасный Питер, который он когда-то знал. Серые глаза, в которых он находил любовь и понимание, опустели. Столица множество раз видела людей, уничтоженных жизненными обстоятельствами, но ещё ни разу не становилось так больно как при виде подавленного Романова, утратившего интерес к жизни и убивающего себя в наркоте. «Это всё твоя вина. Это ты сделал» Московский не может дышать от заполонившего лёгкие страха. Тревога охватывает всё его тело, бросая в дрожь. Становится холодно и Миша в порыве накрывает вспотевшими ладонями побледневшее лицо. Воздуха совсем не хватает. Кажется, что утро никогда не настанет. —Миша, - сквозь пелену до него доносится родной голос – Миша, я рядом. Москва чувствует прикосновение нежных рук к своим ладоням. —Открой глаза, Миш. Посмотри на меня, - немного сбитый шёпот, прерываемый тяжёлым дыханием, как у самого Московского – Всё хорошо, я здесь. Михаил порывается встать и Романов обнимает его, как можно теснее прижав к себе: —Ты слышишь? – миниатюрными ладонями Александр оглаживает взволнованное лицо любимого – Взгляни на меня, Миш. Блондин осторожно поднимает на него взгляд, слыша собственное сердцебиение. Смотрит в глаза напротив, серые, безмятежные и такие красивые. Питер всегда смотрел на него так, будто знает всё. Всё понимает. Московскому не нужно было молить его о понимании, рассказывать, что с ним происходит, делиться переживаниями, чтобы тот почувствовал, каково ему. Они были слишком разными, но Александр был тем, кто никогда не отвернётся от Москвы. —Твои кошмары? – робко спрашивает, а фарфоровые пальцы с подбородка пробираются к взлохмаченным волосам. —Саша, - словно кот, Михаил ластится к чужой ладони – такие, как я, противны даже Богу. —Бог милосерден, - слабо улыбнулся Романов, постаравшись не показывать своего потрясения. —Не к таким, как я, - слабо-слабо качает головой- Я делал больно, разрушал чужие жизни. Я ведь, - он сглатывает, прикрывая веет - и твою разрушил, Саш. —Милый, - вздыхает Александр после паузы, минуты которой казались часами - Ты не должен зацикливаться на том, что уже произошло. Это всё в прошлом, ты изменился, Миш. Сейчас ты совсем другой человек, - заправляет локон светлых волос за ухо, вкладывая в этот жест всю любовь, на которую было способно его существо. Московский медленно открывает глаза, а его грудь перестает вздыматься в бешеном ритме - «Жестокий век - жестокие сердца» так ведь? - слабая улыбка появляется на лице, отчего у Москвы сводит живот. Он никогда бы не смог подумать, что сможет кого-то полюбить так - Время, в которое тебе пришлось жить, вынудило тебя поступать так…бесчеловечно. Ты рос в постоянном страхе и не знал, что можно чего-то достичь без применения насилия. Но ты покаялся и даровал многим из тех, кого ранил, лучшую жизнь, - шепчет в надежде, что хотя бы одно его слово сможет помочь. Питер знает своего возлюбленного, как никто другой: Михаилу нелегко прощать обидчиков, а сложнее всего - прощать себя - Ты был очень сильным и храбрым. Я не знаю человека самоотверженнее и с большей силы воли. Кого-то кем я так восхищался или кого я так сильно любил, - Романов склоняет к нему лицо. Когда Миша смотрит в его туманные глаза, тихая комната не кажется тюрьмой, не позволяющей сделать и вздоха, а собственные страхи перестают быть непосильным грузом. Боль, раздирающая то, что осталось от его души, отходит на второй план. —Я сделал тебе слишком больно, чтобы ты так отзывался обо мне, - отвечает Московский не без отчаяния в охрипшем голосе. —Дорогой, поверь мне, - просит Александр, когда его руки касаются чужих - если для других ты монстр, то для меня ты именно тот, кто показал, что такое любовь. Никто никогда не ставил меня на первое место, не жертвовал собой и..не пытался меня спасти. Только ты, - он переплетает свои пальцы с Мишиными и сейчас остро ощущает, как тот дрожит - Даже если я не прав, и ты самый чудовищный грешник, я не устану молить Господа о твоем прощении вместе с тобой. Москва устало опускает свою голову на плечо Петербурга. Слушая его слова и чувствуя тепло его тела, Миша вдыхает чужой запах, успокаиваясь. Александр обнимает его, опуская подбородок на макушку любимого. В комнате раздается мерное дыхание и тихое Сашино: —Я люблю тебя. Блондин всегда такой сильный, смелый и уверенный сейчас позволяет себе крепче прижаться к Романову, ища укрытия в его объятиях. Он всегда искал умиротворение в религии и Боге. Надеялся, что станет легче после многочисленных самых искренних молитв. Видимо Москва ошибался. Для него оно крылось совсем в ином. —Я тебя тоже, - произнес, подняв покрасневшее лицо и проведя пальцами по щеке Александра. Для Михаила Московского спокойствие было в одном - в любви.