With the taste of soap

В его голове зверинец выросших детей выглядел по другому, скорее оживлённее, без потерянных конечностей у автоматов с дешевым кофе и чьих-то закатившихся глазниц под лестницей. Тела шатаются меж аудиторий не зрело, будто вступая в вату с каждым шагом. Подмигивающие лампы 117 аудитории предвещают скорую потерю разума, поэтому остаётся рассматривать мутное окно сбоку, за которым листья медленно, по октябрьски гниют, вызывая новые приступы аллергии по дороге до жилища. Люди здесь не вызывают доверия, эти расшатанные организмы еле держатся и питаются святым духом с джемом на завтрак — им самим нужно доверие. И доверенность тоже не помешала бы. Иногда в углах видны подтёки старой краски, которая на виду у всех для сохранения реликвии старейшего университета страны. Под потолками можно услышать себя, а иногда и кого-то ещё, кто тихо подсказывает дорогу к выходу. Мозаика на входе в корпус всегда разная, зависит от смотрящего: Чонвон по понедельникам видит чёрные можжевеловые листья, удушающе скручивающие чьи-то женские шеи, а в хорошем настроении по четвергам — резвящихся девочек в волшебном саду с феями под ногами. Он находит что-то смешное в этом каждый раз, когда рассматривает узоры, замечая, что картинки складываются в то, во что ты так рьяно веришь. Местный клуб безбожников с 4 курса утверждают, что здание построено прямо на месте детского сада, где на обед перед сном детям втирали стиральный порошок в зубы вместо сладкого, а спать укладывали на покрывала, сшитые из собственной одежды. А в мозаике они видят только одну женщину, окружённую головами телят. Если подняться на 3 этаж, можно услышать в стенах шёпот студентов, обсуждающих разорванные головы физиков, что на перерывах сидят на небольшой лужайке перед библиотекой и разрисовывают циркулем свои ладони — пытаются повторить мозаику со входа. — Они видят лишь то, что хотят, но если действительно задуматься, то здесь ничего и не изображено, — помятый студент с потрёпанной рубашкой под черной рясой для богослужений задумчиво хмурится, облокотившись на трухлявое дерево, к которому вместо парочек на 14 февраля подходят подвешенные одиночки и цепляются за кору ножичками, вырубая собственное имя. Людей с такими именами пока не находили ни на одном факультете университета. Мышки прячутся в норки, а люди вместе с ними. Джей с курсов священника и направления религиоведение редко вспоминает, что расхаживает в священном одеянии по этажам, отпугивая любопытные глаза, что выискивают наживу. — Разве тут есть мозаика? Я думал это сказки, — Чонвон неуверенно сжимает ладони и лжёт, сдерживая мыльный рвотный позыв. — Но ведь ты видишь её каждый день. Там изображён ты? А желудочный сок всё-таки пенится и стремится наружу, затапливая лёгкие ароматным и блестящим ландышем. Он бежит в здание, еле отыскивая пустой щемящий тишиной туалет, где подставляет голову под холодную струю в раковине, пытаясь смыть предобморочную судорогу. Лишь к вечеру встречается у забора со старшим смотрителем Хисыном, останавливаясь лишь потому что: — Тебе же не нравится, когда тебе напоминают что-то неприятное? Тогда держи расстояние. Джей цитирует совсем не библию, не ведись. Но почему-то именно Джей в четверг приходит с огромным священным талмудом, правда без одеяния и почему-то в хорошем настроении. Именно Джей не останавливается напротив мозаики после пар, будто ничего и нет в стене. Отчего то именно Джей не заговаривает с ним у входа, идя до дома в совершенном одиночестве с зонтом в охапку. Почему-то именно его почерк он распознаёт на перилах крыши университета, потому что: «ищите правду в глазах, а не в цветных стёклах». И больше не приходит. Все совершенно не обращают внимания на чью-то отсутствующую тень, а Чонвон перестаёт видеть мозаику. Клуб безбожников внезапно распадается, ссорясь из-за телят, а преподаватели тихо шепчут о задохнувшемся в ванной ребёнке со стиральным порошком во рту. Чонвону требуется неделя, чтобы понять: талмуд Джей не использовал, ибо уже причастился перед смертью, а в чёрной рясе ходил, ибо вся одежда пошла на покрывала. А в мозаике он никогда не видел себя, ибо на мертвецов стёклышек нужного цвета не было.