Четыре слова

— Прошу прощения? — Твоей сестры больше нет. Мир Корекиё разбился вдребезги. Его сестры больше нет... Больше... нет? Нет... Сердце его рассыпалось и потухло. Шингуджи подумал, что теряет сознание, однако сумел — к удивлению — устоять на ногах. В глотке замёрз крик. Ни звука издать не вышло. Ресницы дрожали, но слёзы не текли. Стоило только шевельнуться — как его тут же кололи шприцы отчаяния. Кто-то что-то говорил, но он не слышал. Не слушал. Мир стал чёрно-белым. Бескрайняя пустошь стелилась во все стороны. Он остался один. Совсем один... Корекиё и не подозревал, как это страшно. Господи, хоть бы слова белого халата — то есть, доктора, — оказались ложью, измышлённой о его драгоценной сестре. Нет, нет... Врач не станет врать. Только не сейчас. Только не об этом. Ему незачем. — От лица нашего профессионального состава я выказываю глубочайшие соболезнования. Мы сделали всё, что могли. — Когда... — поперхнулся Шингуджи. — Когда она умерла? — Сегодня ночью, между двумя и тремя часами. — Никто за ней не присматривал... — Организм боролся до конца, — перебил его мужчина, углядев нарастающий в промокших глазах конфликт. — Мы понимаем твои чувства, храбрый юноша. Мы все сожалеем о смерти твоей сестры. «Сожалеете» — горько усмехнулся он про себя. Чушь. Много ли они понимают, эти белые халаты? Вот сестра... она понимала. Корекиё в этом не сомневался. Он бы всё сейчас отдал, чтобы снова припасть к её бледным коленям. Он потерял её, не успев обрести.

***

Время не лечит. Шингуджи это отлично усвоил. Он молил о том, чтобы ночь никогда не наступала. Он бы только хотел не видеть эти изуродованные тени, ползущие по стенам, зовущие заглянуть в окно, заманивающие на дно умирающей души. Корекиё не помнил, как прошли похороны. Всё это время ему мерещились гнилые тела и посиневшие дряблые лица, каждое из которых ужасало сходством с его сестрой. Поредевшая семья даже расщедрилась на психолога, но что толку? Ему черкнули какой-то диагноз наобум и посоветовали курсом пропить фенибут с атараксом. Меньше всего Шингуджи хотелось думать, был ли у того доктора диплом. Какая к чёрту разница? Будто визит к мозгоправу мог что-либо изменить. Будто врач смог бы исцелить пожарище, тлеющее на месте сердца. Будто он смог бы вернуть к жизни почившую музу. Нет, не смог бы. Корекиё пытался. Не спал ночами, перебирая статьи спиритуалистических форумов и книги сходной тематики. Он много времени проводил на кладбище. В ушах позванивали утренние травяные капли, тихо скрипели заржавелые листья на погребальных венках. Там её не было. Корекиё много слушал и ждал, когда сестра позовёт его, но этого не происходило. По ногам дуло холодом, в глотке подрагивали невыплаканные слёзы. Жизнь ему будто снилась. Без сомнений, все ритуалы, которые он провёл, оказались напрасны. Веру в сверхъестественное Шингуджи в тот момент утратил окончательно. Не бывает ни единорогов, ни зубной феи, ни воскрешённых сестёр. Разумеется, он пытался наложить на себя руки — это было его первой мыслью после новости о смерти сестры. Корекиё всегда хотел только одного — быть рядом с той, кого любит. Пусть даже на ином свете. Но провал ждал и здесь. Когда они с сестрой сблизились, Шингуджи сразу осознал, что до этого никогда и не жил. Была ли это жизнь? А жизнь была тогда, когда рядом была она. Её вкрадчивый голос с больничной хрипотцой и крашенные губы, целующие так сухо и почти тепло. Её жилистые руки с синими венами и густое дыхание, пахнущее травяной микстурой. Корекиё её любил. Любил по-настоящему, больше всякой жизни. Так вот, жизнь у него всё-таки была и есть. А есть ли в этой жизни хоть что-то, кроме сестры? Нету. То есть, нет. Сестра говорила, что так правильно. Шингуджи задёрнул в комнате шторы и в который раз залился уродливыми слезами. И снова, снова её худое рисовое лицо повстречалось с ним в воображении. Корекиё совсем не желал его видеть. Что-то в сестре страшно поменялось. Не была никогда её плоть такой рыхлой и вздувшейся, как зерно кукурузы. Шингуджи закрывал глаза и опять, опять она смеялась, а тело её от этого тряслось, как желе или морская волна. Глаза сестры совсем высохли и остекленело заблестели, как хвост селёдки. Только сейчас Корекиё осознал, что сестра и при жизни смахивала на труп. Её лицо совершенно ничего не выражало. Чем бы её ни кололи в больнице, что бы она ни чувствовала, лицо оставалось пустым и бесстрастным, точно маска. Шингуджи снова заплакал. Несчастная девушка. Как её не жалеть теперь, как не жалеть? И как не жалеть себя, убогого и забытого? Взрослые говорили, что это ненормально. Ненормально так скорбить по человеку, ведь время, отведённое на траур, давно уже истекло. Спасибо. Открыли глаза. А то он не знал. Так или иначе, стоило подумать о покойнице — как тело тут же сводило судорогой. В носу появлялся прогорклый душок, под грудью зрел целый агонический калейдоскоп. Аппетит отшибало напрочь: по этой причине парень заметно исхудал. А как же её фотография, стоявшая напротив кровати? О, это было самым ужасным проклятьем. Убирать — невежливо, смотреть — страшно. Его будто плющило в давилке для чеснока, стоило нечаянно пересечься взглядами с мутным портретом. Иногда закрыть глаза всё-таки удавалось. Ему снилось, как они вместе поливают цветы в их общем саду, мочат ноги в ручье и собирают голубику. А потом начиналась повторяющаяся часть. Сестра брала в руку алое яблоко и надкусывала его, со взглядом вампирши вгрызалась в него и остервенело рычала, выгибая спину. Тогда Корекиё угадывал в яблоке собственное сердце и наблюдал, с каким аппетитом возлюбленная его пережёвывает, роняя багровые слюни на больничную ночнушку. Шингуджи просыпался и неизменно хватал себя за грудь, нащупывая сердце, по ощущениям перекрученное в мясорубке. Он давно перестал чувствовать себя человеком. Скорее конденсатом какой-то отравы, созданным лишь для того, чтобы упасть. Пролиться. Жизнь превратилась в день сурка.

***

— А ты послушай, послушай. Слышишь, как я дышу? Поскорее бы это кончилось. Корекиё знает — это просто сон. Она смотрит на него счастливо и беззаботно, приглашает прислониться к своей груди и вслушаться, но эта иллюзия больше не радует. Шингуджи теперь не верит сказкам. — Почему ты не улыбаешься, Корекиё? Корекиё подавляет слёзы и судорожно вздыхает. — Ты больше не рад меня видеть? Опускает глаза и пристыженно кусает губы. Мысленно пытается отогнать дурное наваждение. — Не молчи. Эфемерная рука касается предплечья. Скользит по ткани к горлу, оглаживая его бережно, как может только она. — Что с тобой, Корекиё? Ты разлюбил меня? Тогда происходит то, к чему Шингуджи готов не был. Девушка прижимается к нему и содрогается в гулких рыданиях, её сумеречные слёзы окрапляют рубашку, молочное лицо упирается в ключицы Корекиё. Тощая и высокая, сестра походила на графичный рисунок тушью в монохромных тонах. Яркости придавали только тонкие забагровевшие кровью губы, почти жутко выделяющиеся на выбеленном лице. Нельзя. Нельзя трогать, нельзя поддаваться. Всё это закончится, когда Шингуджи откроет глаза. Но... в самом ли деле он спит? Никогда прежде он не видывал столь правдоподобных грёз. Может, галлюцинации? — Приди в себя, Корекиё. Ты мне нужен. Сестра выглядит хорошо. Гладкие чёрные волосы и отливающие янтарём глаза, сверкающие не хуже ювелирных серёжек. — Я люблю тебя, Корекиё.

***

Мучительно длинные дни сменяли друг друга с завидной регулярностью. Шингуджи и сам выглядел не лучше трупа. Парень, однако, начал следить за волосами и стал их отращивать, выделяя немало времени на уход за смолисто-чёрной копной. Вспышки боли остались, как и люфт между рёбрами, прежде заполненный редкими, но всегда волнующими касаниями сестры. Она, стало быть, злилась на Киё. За то что жалкий и бесхребетный. На всё готовый. Беспомощный перед глупо бьющимся сердцем. Конечно, осталось внутри что-то неуспокоенное и незаполненное. Что-то жадное и голодное. Что-то, что грязно шептало в рот и уши неправильные вещи. Но это было совсем не важно. Облегчение уже настало, и Шингуджи готов был хоть петь на языке звёзд. А всё потому, что сестра теперь навсегда рядом.