Одиночество (никогда не)

Кажется, это было лето. Он уже и не мог сказать наверняка — сутки сплелись в клубок нитей, которыми он тягостно вышивал свою маленькую жизнь и, время от времени создавалось впечатление, что и малейших зацепок на нем, этом мотке, быть не могло — настолько однообразны и в чем-то совершенны его будни. Знойный, как обычно, бывает в это время года, день, удушающей дымкой плыл над асфальтом маленького городка, что даже на карте, наверное, не отмечен. То был тихий, спокойный и несколько серый городок, а из достопримечательностей редкий турист — посещение таких скучных мест можно назвать даже экстремальным видом путешествий — отыскал бы разве что статую местного героя, которого и героем назвать сложно, разобравшись в ситуации досконально. И мужчина этот, весь покрывшийся потом, точно намазанный маслом, пекущийся в золотистых лучах, с трудом вдыхая сквозь длинный нос горячий воздух, как раз-таки разбирался и потому, презрительно хмыкая, обходил центральную площадь стороной, как бы высказывая свое мнение насчет погибшего за отечество самозванца. Только никто не замечал уже немолодого учителя истории, а на мысли его всем жителям захудалого городишки, впрочем-то, было всё равно. Никто не слушал его. Так Марко и жил в отшельничестве последние годы с тех пор, как был неразумно и грубо уволен со своей должности. Ничего другого кроме истории Марко Гойкович не знал, а если бы и попытался узнать, то у него бы ничего не вышло. Помимо преподавания, едва ли этот тридцатилетний детина был способен на малейшие излишние движения. Так и сидел он, плел из ниток свою размеренную жизнь холостяка — ни детей, ни родителей, ничего у Марко не осталось. Неизвестно сколько могло бы продолжаться существование, а жизнь непосредственно им и стала, если бы не один случай. Ближе к вечеру Марко поднялся с плетеного кресла, весь вымокший и уставший от сидения. Он думал направиться в речку, чтобы передать тяготы и грязь кристальной, по-девичьи чистой воде. Уже раздумывая стоит ли идти через лес или же лучше сперва обогнуть лавку мясника, Марко не задумываясь подносит к щеке правую ладонь. Ему больно чешется прыщик, выскочивший — так внезапно — накануне. «Странно, ведь мне давно не пятнадцать» — подумал он вчера, глядя на раздувшийся гнойник, однако уже за вечерней газетой совершенно обо всем забыл, потому что иначе Марко не умел. Он постоянно забывал что-то: то вещи, то вчерашние дни, то, когда работал учителем, тетради своих учеников — такой это был человек. Сторонний наблюдатель, в чем, конечно, никто его не обвиняет, наверняка счел бы Марко Гойковича за безответственного человека и был бы почти прав. Марко во многом был похож на ребенка, хотя и причины на это имеются, обращаться к ним стало бы ненужной тратой времени. Проще сказать, что Марко уважал одно увлечение — историю, а другое для него не имело значимости, можно сказать, что Марко презирал все, помимо единой верной науки. Так и вырос он в унылого и скорбящего по дням давно минувшим взрослого. Ничего не ждущего, способностями и характером застрявшего в пубертатном периоде, но умом став значительно старше, в чем была лепта и администрации школы, и, что нельзя не учесть, самого Марко. Так вот, стоял он, расчесывая свою ранку. Она не болела. Это был внезапный, желтоватый прыщ, размером с мошку, летающую около сгнивших фруктов. Прыщик был бы совершенно незаметным, если бы Марко не стал его чесать. Но он уже почувствовал — и было слишком поздно — как лопнулась натянутая кожица, а заключенное в клетку поры сало белой личинкой вылезло на его пальцы. Марко безучастно глянул на этот случай и решил, что пойдет через дом мясника, пускай он и должен ему некоторую суму за ветчину ещё с прошлой недели. Ему важен не долг, а помыть свое тучное тело непременно до захода солнца. Нет, учитель не был суеверным, просто возвращаться домой в темноте ему не казалось заманчивой идеей. Уже склонялось к горизонту небесное тело, видимо, подумал он, устало весь день меня мучить, а Марко только-только снял с себя одежды. Всё-таки ему пришлось задержаться и выдумать для мясника, хмурого мужчины с истеричной женой, глупую до смешного причину почему он все ещё не может расплатиться. Впрочем, мясник точно ему не поверил — Марко не поверил бы сам себе — да только ему все равно придется ждать выплаты: он не способен на жестокость, к тому же, страх перед самосудом все же давал Марко некоторую отсрочку, которой, однако, пренебрегать не стоило — терпению мясника не ровняться на вечность, оно имеет свои рамки, за которые совершенно точно не стоит заходить, как и при общении с каждым человеком. Люди, правда, такие создания, которые не терпят, когда порог дозволенного переступает незнакомец, а потому отстраивают физические и духовные стены, защищая себя за семью печатями, укутываясь в одеяла и забываясь в тревожном сне, где так же как и во время бодрствования, усердно обсасывая свои пальцы, думают: «Нет, извините, у меня нет времени на разговоры» или «Я не намерен разглашаться о своей возлюбленной, не так ли?» — пестрят фальшивыми улыбками, фальсифицируют даже факт своей искренности, не говоря уже о прочих фактах, вот так и живут, в постоянной спешке или же в побеге от того, чтобы быть раскрытыми случайным жестом. Марко же с ними не согласен. А может, все дело в том, что ему давно не приходилось разговаривать? И если бы пришлось, то на сколько замков закрыл бы он свое сердце? Куда поспешил бы, окажись чужаком среди чужаков? Все эти вопросы Марко непременно задал бы себе в том случае, если бы умел пользоваться воображением. А эта штука, о которой он узнал лишь в училище, и даже тогда отнёсся скептично, не поддавалась ему никаким образом — все выпрыгивала из ладоней, когда, казалось, поймал ее, точно детский мячик. Спустя время и оно исчезло в омуте памяти. Он, омут, затягивает без исключения всё, что сколько-то важно для Марко. Однако у него даже не остается грусти, ведь он не помнит отчего грустит, следовательно, причин на плохое настроение нет, и, получается, незачем себя пытать лезущими лианами эмоций. К вечеру щека Марко разболелась сильнее. Он подошёл к зеркалу перед тем, как лечь в постель — необходимо стало побриться — и ужаснулся. Длинные мокрые волосы — Марко нырял — очерчивали его желтоватое лицо, что на фоне темных прядей казалось ещё более желтым чем должно быть у здорового человека. Но не это повергло учителя в шок, вовсе не это. Прыщик, который по его расчету должен был пройти, стал только больше, и причем вокруг него кожа краснела, как бывает при опухоли, а гнойный пузырь увеличился, напоминая большого, вкусившего вкус плоти, таракана. Можно было бы смочить неприятность спиритом, однако спирта, как и другого алкоголя, в маленьком домике Марко не имелось. Он ненавидел спиртное, не терпел и его запаха, чего уж говорить о виде пьяных, снующих время от времени под окнами. Бороться с эпидемией бессмысленно — пьяницы есть везде. Они как будто зараза на теле огромного счастливого организма, отравляющая мирную жизнь обывателя. И от них не спрячешься. Можно только уберечь свое жилище, что Марко и делал, намеренно лишая себя всяческого пива, самогона или вина, независимо от целей употребления. Впрочем, и заснуть ему также не удалось. Прыщ всю ночь недомогал пульсирующей болью, да и казалось, что она, затупленная до момента, пока жирные пальцы не тронут страдающий участок, распространяется по щеке и вскоре охватит все лицо. На утро так и случилось: болели обе щеки и лоб. Лоб, если быть честным, только потому что во сне Марко ударился. Там выросла шишка, большая такая, весьма омерзительного вида шишка. От бессонницы лицо Марко опухло, стало больше, позеленело, вены под глазами возжелали быть заметнее, но неизменным оставалось одно: прыщ. Марко уже с раздражением поглядывал на этого врага, точно его клубок, обереженный и облюбованный, был в лапах хитрой кошки, которой ничего не стоило изменить привычный порядок вещей разодрав пряжу на куски. Но ничего не оставалось кроме как терпеть. Да и разве можно пойти к врачу с таким недугом? Засмеют и глазом не моргнут. Если что-то и случится, то дело будет не в прыще, а в мяснике пришедшим по его душу. Вот это должно волновать больше всего. Но никак не появившиеся ещё два прыщика рядом с тем, огромным, самым первым. Марко думал, что если будет долго смотреть на себя в зеркало, то внезапные болячки пройдут сами собой. Никто не в силах выдержать тяжелый, исполненный гнева взгляд на себе, они мгновенно стесняются, убегаю.т восвояси, не забыв, конечно, запереть себя ещё дальше. И прыщи не исключение. Рано или поздно они дойдут до толка: тут нечего ловить. Разве что смотреть на себя спустя два часа такого бессмысленного занятия стало почти что страшно. Кроме того, зачесалась спина и чтобы удобно себя удовлетворить, Марко необходимо посмотреть через плечо — так рука дотягивается дальше. Как только он коснулся места, где зуд терзал сильнее всего, что-то влажное оказалось на его пальцах. Он достал руку с уже знакомым ощущением, чувство дежавю нахлынуло на Марко. Не нужно было даже опускать глаза к своим ладоням — он мог назвать картину с поразительной достоверностью. Однако же, Марко Гойкович не может владеть собою в минуты душевных трагедий и, как бы вскользь, замечает: на пальцах растекся прозрачный гной, ощущаемый острее, чем должен ощущаться невидимый предмет; белые кусочки сала, смешанные с омертвевшими клетками вылезли желтоватыми яйцами какого-нибудь мелкого подкожного существа. Дикая паника охватила дотоле стойкого мужчину. Он махом разделся до пояса, развернулся к отражению спиной и беззвучно закричал. Марко надеялся, что эти несколько гнойников — единичный случай. И вот они перебрались туда, где их не достанут глаза, налившиеся злобой и тревогой. Мужчина не мог двинуться. Не мог и вздохнуть. Он наотрез отказывался верить, что все это — все прыщи, черные точки — происходит непосредственно с ним. Лопатки, бока и позвоночник заполнены мерзкими воспалившимися прыщами. И сейчас они болели, о, они ужасно болели, хотя Марко не замечал боли прежде, она все равно пришла, стоило увидеть прыщи, заглянуть в их бело-желтые глаза, расположившиеся в центре красного, почти что бордового ореола. Кисты покрыли его плечи, узлы устроили свое пристанище на талии и позвоночнике, будто ведя борьбу за существование с папулами. «Откуда они взялись?!» — Воскликнул Марко в отчаянии. Слова разнеслись эхом по комнате, разбив следом за собой каждый внешний звук. Одна кровь послушно циркулировала, шумела, как ей и положено. Никто не мог дать ему ответа. Пришлось повернуться, так как поза, выбранная им, оказалась действительно неудобной — шея успела затечь, разболелись глаза, как бывает после долгой работы — и, к тому же, превратной. Но и встретившись с собой в зеркале Марко не испытал сравнительного облегчения. Ситуация на спине и на лице была одинаково плоха, не предвещая никаких намеков на улучшение. Он коснулся нового воспаления на виске. Резкая, ужасная боль пронзила тело, дошла до пяток, вернувшись в мозг стократ. Этот крепкий мужчина вынужден стиснуть зубы, чтоб не закричать во весь голос. До глубокой ночи Марко прибывал в расстройстве. Ему не подчинялось ни вязание, ни, уж тем более, домашняя работа, для которой он специально выделил один день — у него не оставалось по-настоящему занятых дней, в самом деле, это лишь повод оттянуть неизбежное. И только достаточно устав чтобы не чувствовать как от невесомых прикосновений, от ветра или дыхания из прыщей вытекает гной, Марко решил лечь. На удивление, у него даже вышло вскоре заснуть, невзирая на то, что найти подходящую позу было практически невозможно. Лицо как будто обожгли факелом, а эти вулканы-угри извергались, порождая ещё больше новых вулканов. Учитель мучился, как мучаются страдающие от температуры или сифилиса. Ситуация усугублялась. — Доктор! — Марко кинулся в ноги местному лекарю, плача от досады и готовый уже на стены лезть от того, как он устал заживо сгнивать. Прошло по меньшей мере десяток дней с того злополучного дня и за этот срок прыщи успели покрыть все его тело. Они добрались даже до ног, они были в ушах, спина кровоточила и все, абсолютно все его тело ежесекундно пронзала боль. Но они не становились меньше, закончив свое дело, они извергались и рождались снова, в три раза больше прежнего, отчего пузырь с гноем уже был хорошо различим и противно раздирал кожу, не стесняясь развиваться в реальном времени. Но и в таких ситуациях можно найти плюсы. К примеру, Марко больше не страдал от желтизны. Потому что ни одного миллиметра кожи не спасти от нашествия угрей. Ворочаясь в жаре ночью, что, как подумалось, настал, наконец, от сильного морального истощения, Марко ощущал как пробираются они до самых его костей. Попытайся он выдавить этот гадкий гнойник с кровяным подтёком, тонкая сальная нить могла бы достичь потолка. Впрочем, были и маленькие черные точки, только маленькими они были для Марко, любой нормальный человек ужаснулся бы, увидев однажды такой на собственном лице. Они выглядывали из-под приоткрывшейся кожи черными головками и все ждали, когда Марко заметит их, чтобы тоже начать болеть. Это были настоящие точки, вполне подходящие под размер, каким печатают их в конце заглавий газет. Внешний вид Марко стал жалким, иссушенным и мерзким каждому, кто увидит его незакрытые руки или ноги. Ведь прыщи на лице, пускай даже такие — не такое и редкое явление. Однако прыщи на голени, такие же как на щеках и лбу, огромные и красные — это серьезный повод сойти с ума. Вопреки осознанию своей уродливости, Марко не мог ждать, пока его комната наполнится телесными жидкостями. Он ведь не знает чего ещё ждать от своих «сожителей»? Вдруг зараза перекинется на стулья, столы, а он сам станет гноем на лице нелюбимого, но все же родного города! Доктор смерил его взглядом, что так и говорил скорее исчезнуть. Марко осознавал свое положение, правда отступать не собирался. Он склонился ещё ниже и заплакал: — Доктор, сделайте что-нибудь! Сделайте! Они убьют меня! А лекарь и слышать не хотел. Для того чтобы выпроводить больного за дверь, пришлось созывать охрану. Увидев Марко один из них пал на колени и лужица, что ранее была ужином этого бедного мальчика, растеклась по полу. Марко закричал. Медсестра, молодая дочь лекаря, остановилась. Она застыла в животном ужасе, не могла ни вздохнуть, чтоб завизжать, как обычно это делают женщины ее возраста, ни кинуться прочь. Ей досталась роль стороннего наблюдателя, хотя вряд ли она захотела бы помочь подобию на Марко. Его ведь и не узнал никто. Жители города запомнили Марко безэмоциональным тяжеловесом, но никак не исхудавшим, сплошь покрытым язвами рыдающим чудовищем. Он искренне понадеялся на спасение, поднялся с колен, когда доктор приказал ему это, однако вместо консультации, мужчина протянул бутылек с мутной жидкостью и повторил то, что говорил ранее: проваливать. Голос его прозвучал властно, только не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы понять: там, в этом грубом приказе, трепетал страх, уничтожающий изнутри, если от него не избавиться. Мужчина не осуждал лекаря за страх. В конце концов он также преисполнен им. Марко вернулся домой без тени улыбки. Как минимум, потому что от того, что мускулы двигались, а за каждым движением следовало рождение десятка гнойников. Он достал большое полотенце, пропитанное гноем, кровью и прочими выделениями, стер с лица «личинки», пот и жидкости, отчего оно, полотенце, намокло, а прыщи разболелись только больше. Эта боль чем-то могла напомнить зубную, когда опухший участок всеми силами борется с инфекцией внутри. Никакие это не прыщи, а самая настоящая хворь. Ему нужны лекарства и обязательно узнать причину ее возникновения. Не из-за благой цели помочь окружающим, а из желания избавить себя от новых отростков. Марко не выходил из дома. Он не знал, сколько времени прошло и не знал, что происходит там, на улице, потому что не мог знать, даже если бы захотел. Только чувствовал как солнце печет его прыщи, как стекает на землю капля за каплей жидкость. Они лопаются подобно воздушным шарам оттого, что слишком жарко. Марко подумал бы об этом, если бы мог думать о чем-то кроме боли. Кажется, это было лето. Он уже и не мог сказать наверняка — сутки сплелись в клубок нитей, которыми он тягостно вышивал свою маленькую жизнь и, время от времени создавалось впечатление, что и малейших зацепок на нем, этом мотке, быть не могло — настолько однообразны и в чем-то совершенны его будни. Знойный, как обычно, бывает в это время года, день, удушающей дымкой плыл над асфальтом маленького городка, что даже на карте, наверное, не отмечен. То был тихий, спокойный и несколько серый городок, а из достопримечательностей редкий турист — посещение таких скучных мест можно назвать даже экстремальным видом путешествий — отыскал бы разве что статую местного героя, которого и героем назвать сложно, разобравшись в ситуации досконально. И мужчина этот, весь покрывшийся потом, точно намазанный маслом, пекущийся в золотистых лучах, с трудом вдыхая сквозь длинный нос горячий воздух, как раз-таки разбирался и потому, презрительно хмыкая, обходил центральную площадь стороной, как бы высказывая свое мнение насчет погибшего за отечество самозванца. Только никто не замечал уже немолодого учителя истории, а на мысли его всем жителям захудалого городишки, впрочем-то, было всё равно. Никто не слушал его. Так Марко и жил в отшельничестве последние годы с тех пор, как был неразумно и грубо уволен со своей должности. Ничего другого кроме истории Марко Гойкович не знал, а если бы и попытался узнать, то у него бы ничего не вышло. Помимо преподавания, едва ли этот тридцатилетний детина был способен на малейшие излишние движения. Так и сидел он, плел из ниток свою размеренную жизнь холостяка — ни детей, ни родителей, ничего у Марко не осталось. Неизвестно сколько могло бы продолжаться существование, а жизнь непосредственно им и стала, если бы не один случай. Ближе к вечеру Марко поднялся с плетеного кресла, весь вымокший и уставший от сидения. Он думал направиться в речку, чтобы передать тяготы и грязь кристальной, по-девичьи чистой воде. Уже раздумывая стоит ли идти через лес или же лучше сперва обогнуть лавку мясника, Марко не задумываясь подносит к щеке правую ладонь. Ему больно чешется прыщик, выскочивший — так внезапно — накануне. «Странно, ведь мне давно не пятнадцать» — подумал он вчера, глядя на раздувшийся гнойник, однако уже за вечерней газетой совершенно обо всем забыл, потому что иначе Марко не умел. Он постоянно забывал что-то: то вещи, то вчерашние дни, то, когда работал учителем, тетради своих учеников — такой это был человек. Сторонний наблюдатель, в чем, конечно, никто его не обвиняет, наверняка счел бы Марко Гойковича за безответственного человека и был бы почти прав. Марко во многом был похож на ребенка, хотя и причины на это имеются, обращаться к ним стало бы ненужной тратой времени. Проще сказать, что Марко уважал одно увлечение — историю, а другое для него не имело значимости, можно сказать, что Марко презирал все, помимо единой верной науки. Так и вырос он в унылого и скорбящего по дням давно минувшим взрослого. Ничего не ждущего, способностями и характером застрявшего в пубертатном периоде, но умом став значительно старше, в чем была лепта и администрации школы, и, что нельзя не учесть, самого Марко. Так вот, стоял он, расчесывая свою ранку. Она не болела. Это был внезапный, желтоватый прыщ, размером с мошку, летающую около сгнивших фруктов. Прыщик был бы совершенно незаметным, если бы Марко не стал его чесать. Но он уже почувствовал — и было слишком поздно — как лопнулась натянутая кожица, а заключенное в клетку поры сало белой личинкой вылезло на его пальцы. Марко безучастно глянул на этот случай и решил, что пойдет через дом мясника, пускай он и должен ему некоторую суму за ветчину ещё с прошлой недели. Ему важен не долг, а помыть свое тучное тело непременно до захода солнца. Нет, учитель не был суеверным, просто возвращаться домой в темноте ему не казалось заманчивой идеей. Уже склонялось к горизонту небесное тело, видимо, подумал он, устало весь день меня мучить, а Марко только-только снял с себя одежды. Всё-таки ему пришлось задержаться и выдумать для мясника, хмурого мужчины с истеричной женой, глупую до смешного причину почему он все ещё не может расплатиться. Впрочем, мясник точно ему не поверил — Марко не поверил бы сам себе — да только ему все равно придется ждать выплаты: он не способен на жестокость, к тому же, страх перед самосудом все же давал Марко некоторую отсрочку, которой, однако, пренебрегать не стоило — терпению мясника не ровняться на вечность, оно имеет свои рамки, за которые совершенно точно не стоит заходить, как и при общении с каждым человеком. Люди, правда, такие создания, которые не терпят, когда порог дозволенного переступает незнакомец, а потому отстраивают физические и духовные стены, защищая себя за семью печатями, укутываясь в одеяла и забываясь в тревожном сне, где так же как и во время бодрствования, усердно обсасывая свои пальцы, думают: «Нет, извините, у меня нет времени на разговоры» или «Я не намерен разглашаться о своей возлюбленной, не так ли?» — пестрят фальшивыми улыбками, фальсифицируют даже факт своей искренности, не говоря уже о прочих фактах, вот так и живут, в постоянной спешке или же в побеге от того, чтобы быть раскрытыми случайным жестом. Марко же с ними не согласен. А может, все дело в том, что ему давно не приходилось разговаривать? И если бы пришлось, то на сколько замков закрыл бы он свое сердце? Куда поспешил бы, окажись чужаком среди чужаков? Все эти вопросы Марко непременно задал бы себе в том случае, если бы умел пользоваться воображением. А эта штука, о которой он узнал лишь в училище, и даже тогда отнёсся скептично, не поддавалась ему никаким образом — все выпрыгивала из ладоней, когда, казалось, поймал ее, точно детский мячик. Спустя время и оно исчезло в омуте памяти. Он, омут, затягивает без исключения всё, что сколько-то важно для Марко. Однако у него даже не остается грусти, ведь он не помнит отчего грустит, следовательно, причин на плохое настроение нет, и, получается, незачем себя пытать лезущими лианами эмоций. К вечеру щека Марко разболелась сильнее. Он подошёл к зеркалу перед тем, как лечь в постель — необходимо стало побриться — и ужаснулся. Длинные мокрые волосы — Марко нырял — очерчивали его желтоватое лицо, что на фоне темных прядей казалось ещё более желтым чем должно быть у здорового человека. Но не это повергло учителя в шок, вовсе не это. Прыщик, который по его расчету должен был пройти, стал только больше, и причем вокруг него кожа краснела, как бывает при опухоли, а гнойный пузырь увеличился, напоминая большого, вкусившего вкус плоти, таракана. Можно было бы смочить неприятность спиритом, однако спирта, как и другого алкоголя, в маленьком домике Марко не имелось. Он ненавидел спиртное, не терпел и его запаха, чего уж говорить о виде пьяных, снующих время от времени под окнами. Бороться с эпидемией бессмысленно — пьяницы есть везде. Они как будто зараза на теле огромного счастливого организма, отравляющая мирную жизнь обывателя. И от них не спрячешься. Можно только уберечь свое жилище, что Марко и делал, намеренно лишая себя всяческого пива, самогона или вина, независимо от целей употребления. Впрочем, и заснуть ему также не удалось. Прыщ всю ночь недомогал пульсирующей болью, да и казалось, что она, затупленная до момента, пока жирные пальцы не тронут страдающий участок, распространяется по щеке и вскоре охватит все лицо. На утро так и случилось: болели обе щеки и лоб. Лоб, если быть честным, только потому что во сне Марко ударился. Там выросла шишка, большая такая, весьма омерзительного вида шишка. От бессонницы лицо Марко опухло, стало больше, позеленело, вены под глазами возжелали быть заметнее, но неизменным оставалось одно: прыщ. Марко уже с раздражением поглядывал на этого врага, точно его клубок, обереженный и облюбованный, был в лапах хитрой кошки, которой ничего не стоило изменить привычный порядок вещей разодрав пряжу на куски. Но ничего не оставалось кроме как терпеть. Да и разве можно пойти к врачу с таким недугом? Засмеют и глазом не моргнут. Если что-то и случится, то дело будет не в прыще, а в мяснике пришедшим по его душу. Вот это должно волновать больше всего. Но никак не появившиеся ещё два прыщика рядом с тем, огромным, самым первым. Марко думал, что если будет долго смотреть на себя в зеркало, то внезапные болячки пройдут сами собой. Никто не в силах выдержать тяжелый, исполненный гнева взгляд на себе, они мгновенно стесняются, убегаю.т восвояси, не забыв, конечно, запереть себя ещё дальше. И прыщи не исключение. Рано или поздно они дойдут до толка: тут нечего ловить. Разве что смотреть на себя спустя два часа такого бессмысленного занятия стало почти что страшно. Кроме того, зачесалась спина и чтобы удобно себя удовлетворить, Марко необходимо посмотреть через плечо — так рука дотягивается дальше. Как только он коснулся места, где зуд терзал сильнее всего, что-то влажное оказалось на его пальцах. Он достал руку с уже знакомым ощущением, чувство дежавю нахлынуло на Марко. Не нужно было даже опускать глаза к своим ладоням — он мог назвать картину с поразительной достоверностью. Однако же, Марко Гойкович не может владеть собою в минуты душевных трагедий и, как бы вскользь, замечает: на пальцах растекся прозрачный гной, ощущаемый острее, чем должен ощущаться невидимый предмет; белые кусочки сала, смешанные с омертвевшими клетками вылезли желтоватыми яйцами какого-нибудь мелкого подкожного существа. Дикая паника охватила дотоле стойкого мужчину. Он махом разделся до пояса, развернулся к отражению спиной и беззвучно закричал. Марко надеялся, что эти несколько гнойников — единичный случай. И вот они перебрались туда, где их не достанут глаза, налившиеся злобой и тревогой. Мужчина не мог двинуться. Не мог и вздохнуть. Он наотрез отказывался верить, что все это — все прыщи, черные точки — происходит непосредственно с ним. Лопатки, бока и позвоночник заполнены мерзкими воспалившимися прыщами. И сейчас они болели, о, они ужасно болели, хотя Марко не замечал боли прежде, она все равно пришла, стоило увидеть прыщи, заглянуть в их бело-желтые глаза, расположившиеся в центре красного, почти что бордового ореола. Кисты покрыли его плечи, узлы устроили свое пристанище на талии и позвоночнике, будто ведя борьбу за существование с папулами. «Откуда они взялись?!» — Воскликнул Марко в отчаянии. Слова разнеслись эхом по комнате, разбив следом за собой каждый внешний звук. Одна кровь послушно циркулировала, шумела, как ей и положено. Никто не мог дать ему ответа. Пришлось повернуться, так как поза, выбранная им, оказалась действительно неудобной — шея успела затечь, разболелись глаза, как бывает после долгой работы — и, к тому же, превратной. Но и встретившись с собой в зеркале Марко не испытал сравнительного облегчения. Ситуация на спине и на лице была одинаково плоха, не предвещая никаких намеков на улучшение. Он коснулся нового воспаления на виске. Резкая, ужасная боль пронзила тело, дошла до пяток, вернувшись в мозг стократ. Этот крепкий мужчина вынужден стиснуть зубы, чтоб не закричать во весь голос. До глубокой ночи Марко прибывал в расстройстве. Ему не подчинялось ни вязание, ни, уж тем более, домашняя работа, для которой он специально выделил один день — у него не оставалось по-настоящему занятых дней, в самом деле, это лишь повод оттянуть неизбежное. И только достаточно устав чтобы не чувствовать как от невесомых прикосновений, от ветра или дыхания из прыщей вытекает гной, Марко решил лечь. На удивление, у него даже вышло вскоре заснуть, невзирая на то, что найти подходящую позу было практически невозможно. Лицо как будто обожгли факелом, а эти вулканы-угри извергались, порождая ещё больше новых вулканов. Учитель мучился, как мучаются страдающие от температуры или сифилиса. Ситуация усугублялась. — Доктор! — Марко кинулся в ноги местному лекарю, плача от досады и готовый уже на стены лезть от того, как он устал заживо сгнивать. Прошло по меньшей мере десяток дней с того злополучного дня и за этот срок прыщи успели покрыть все его тело. Они добрались даже до ног, они были в ушах, спина кровоточила и все, абсолютно все его тело ежесекундно пронзала боль. Но они не становились меньше, закончив свое дело, они извергались и рождались снова, в три раза больше прежнего, отчего пузырь с гноем уже был хорошо различим и противно раздирал кожу, не стесняясь развиваться в реальном времени. Но и в таких ситуациях можно найти плюсы. К примеру, Марко больше не страдал от желтизны. Потому что ни одного миллиметра кожи не спасти от нашествия угрей. Ворочаясь в жаре ночью, что, как подумалось, настал, наконец, от сильного морального истощения, Марко ощущал как пробираются они до самых его костей. Попытайся он выдавить этот гадкий гнойник с кровяным подтёком, тонкая сальная нить могла бы достичь потолка. Впрочем, были и маленькие черные точки, только маленькими они были для Марко, любой нормальный человек ужаснулся бы, увидев однажды такой на собственном лице. Они выглядывали из-под приоткрывшейся кожи черными головками и все ждали, когда Марко заметит их, чтобы тоже начать болеть. Это были настоящие точки, вполне подходящие под размер, каким печатают их в конце заглавий газет. Внешний вид Марко стал жалким, иссушенным и мерзким каждому, кто увидит его незакрытые руки или ноги. Ведь прыщи на лице, пускай даже такие — не такое и редкое явление. Однако прыщи на голени, такие же как на щеках и лбу, огромные и красные — это серьезный повод сойти с ума. Вопреки осознанию своей уродливости, Марко не мог ждать, пока его комната наполнится телесными жидкостями. Он ведь не знает чего ещё ждать от своих «сожителей»? Вдруг зараза перекинется на стулья, столы, а он сам станет гноем на лице нелюбимого, но все же родного города! Доктор смерил его взглядом, что так и говорил скорее исчезнуть. Марко осознавал свое положение, правда отступать не собирался. Он склонился ещё ниже и заплакал: — Доктор, сделайте что-нибудь! Сделайте! Они убьют меня! А лекарь и слышать не хотел. Для того чтобы выпроводить больного за дверь, пришлось созывать охрану. Увидев Марко один из них пал на колени и лужица, что ранее была ужином этого бедного мальчика, растеклась по полу. Марко закричал. Медсестра, молодая дочь лекаря, остановилась. Она застыла в животном ужасе, не могла ни вздохнуть, чтоб завизжать, как обычно это делают женщины ее возраста, ни кинуться прочь. Ей досталась роль стороннего наблюдателя, хотя вряд ли она захотела бы помочь подобию на Марко. Его ведь и не узнал никто. Жители города запомнили Марко безэмоциональным тяжеловесом, но никак не исхудавшим, сплошь покрытым язвами рыдающим чудовищем. Он искренне понадеялся на спасение, поднялся с колен, когда доктор приказал ему это, однако вместо консультации, мужчина протянул бутылек с мутной жидкостью и повторил то, что говорил ранее: проваливать. Голос его прозвучал властно, только не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы понять: там, в этом грубом приказе, трепетал страх, уничтожающий изнутри, если от него не избавиться. Мужчина не осуждал лекаря за страх. В конце концов он также преисполнен им. Марко вернулся домой без тени улыбки. Как минимум, потому что от того, что мускулы двигались, а за каждым движением следовало рождение десятка гнойников. Он достал большое полотенце, пропитанное гноем, кровью и прочими выделениями, стер с лица «личинки», пот и жидкости, отчего оно, полотенце, намокло, а прыщи разболелись только больше. Эта боль чем-то могла напомнить зубную, когда опухший участок всеми силами борется с инфекцией внутри. Никакие это не прыщи, а самая настоящая хворь. Ему нужны лекарства и обязательно узнать причину ее возникновения. Не из-за благой цели помочь окружающим, а из желания избавить себя от новых отростков. Марко не выходил из дома. Он не знал, сколько времени прошло и не знал, что происходит там, на улице, потому что не мог знать, даже если бы захотел. Только чувствовал как солнце печет его прыщи, как стекает на землю капля за каплей жидкость. Они лопаются подобно воздушным шарам оттого, что слишком жарко. Марко подумал бы об этом, если бы мог думать о чем-то кроме боли.