Проклятые листья смерти

На небольшой улице, переплетающимися проходами к западу от квартала Мёндон располагалась студия Хёнджина и Ликси. Она помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Ликс — уменьшительное от Феликса. Один приехал из Сиднея, города в Австралии, другой — родился в Сеуле. Они познакомились за обедом в одном ресторанчике на небольшой улице и нашли, что их взгляды на искусство, рисовые пирожки и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия. Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по улицам, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. Рядом с улицей Чонно этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мхом переулков, он плелся нога за ногу. Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Изящный парень с миловидной внешностью, едва ли мог считаться достойным противником для огромного старого убийцы с красными кулаками и одышкой. Не удивительно, что он свалил его с ног, и Ликси лежал неподвижно на крашеной железной кровати, глядя в окна на глухую стену соседнего кирпичного дома. Однажды утром Хёнджин, увидев в каком состоянии его друг, вызвал доктора. Озабоченный доктор одним движением бровей вызвал Джина в коридор. — У него один шанс... ну, скажем, против десяти, — сказал врач, стряхивая ртуть в термометре. — И то, если он сам захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваш маленький принц решил, что ему уже не поправиться. О чем он думает? — Ему... ему хотелось написать красками цвета заката. — Красками?! Нет, это не то. Нет ли у него на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, — например, девушки? — Девушки? — переспросил Хёнджин, и его голос зазвучал резко, как губная гармошка. — Не думаю что... Да нет, доктор, ничего подобного нет. — Ну, тогда он просто ослаб, — решил доктор. — Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой пациент начинает считать дни до своего конца, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы он хоть один раз спросил, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у него будет один шанс из пяти вместо одного из десяти. После того, как доктор ушел, Хёнджин выбежал в мастерскую и плакал в японскую бумажную салфеточку. На самом деле, Ликс считал Джина своим лучшим другом. Никогда раньше он не встречал кого-то столь потрясающего. Но у Джина были иные чувства. Он также считал Ликса потрясающим и чудесным, но его чувства отличались от дружеских. Это было что-то большее. После того как салфетка размокла окончательно Хёнджин храбро вошёл в комнату Феликса с чертежной доской, напевая “sleep well”. Феликс лежал, повернувшись лицом к окну, едва заметный под одеялами. Джин перестал петь, думая, что Ликс уснул. Он пристроил доску и начал рисунок тушью к журнальному рассказу. Набрасывая для рассказа фигуру рыцаря из Камелота в железных доспехах на коне и с копьём в руке, Хёнджин услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Он торопливо подошёл к кровати. Глаза Феликса были широко открыты. Он смотрела в окно и считал — считал в обратном порядке. — Двенадцать, — произнёс он, и немного погодя: — одиннадцать, — а потом: — «десять» и «девять», а потом: — «восемь» и «семь» — почти одновременно. Хёнджин посмотрел в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные ветви цеплялись за осыпающиеся кирпичи. — Что там такое, милый? — спросил Хёнджин. — Шесть, — едва слышно ответил Феликс. — Теперь они облетают быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять. — Чего пять, милый? Скажи своему Джинни. — Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе? — Первый раз слышу такую глупость! — с великолепным презрением произнёс Хёнджин. — Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любил этот плющ, гадкий мальчишка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня утром доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь... погоди, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь, в Сеуле, когда едешь в машине или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоему Джинни закончить рисунок, чтобы он мог отдать его редактору и купить вина для своего больного мальчика и куриных крылышек для себя. — Вина тебе покупать больше не надо, — ответил Ликс, пристально глядя в окно. — Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я. — Ликси, милый, — сказал Хёнджин, наклоняясь над ним, — ты обещаешь мне не открывать глаз и не смотреть в окно, пока я не закончу работать? Я должен сдать эти иллюстрации завтра. Мне нужен свет, а то я спустил бы штору. — Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? — холодно спросил Феликс. — Мне бы хотелось посидеть с тобой, — сказал Хёнджин. — А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядел на эти дурацкие листья. — Скажи мне, когда закончишь, — закрывая глаза, произнёс Феликс, бледный и неподвижный, как поверженная статуя, — потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устал ждать. Я устал думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, — лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев. — Постарайся уснуть, — сказал Хёнджин. Его руки немного дрожали, от слов Ликса. Не получалось сделать и штриха. — Мне надо позвать Джисона, я хочу писать с него образ аристократа. Я не на долго, максимум на минутку. Не шевелись, пока я не приду. Хан Джисон был музыкантом, который жил на нижнем этаже, под их студией. Он был чуть старше парней сверху. В творчестве Джисон был хорош. Он все дни напролёт сочинял мелодии. Часто было слышно его неотразимое пение с его соседом по комнате. Они зарабатывал тем, что писали музыку на заказ и сами пели свои же песни. Его сосед Ли Минхо, больше всех на свете восхищался пением Джисона, как и самим парнем. Хёнджин застал Джисона, сильно пахнущего американо, в его полутемной студии нижнего этажа, привычно вместе Минхо. В одном углу стояло звуковое оборудование и микрофон, с помощью которых можно было лучше наслаждаться их пением. Позвав Хана на порог студии и закрыв дверь, Хёнджин рассказал другу про фантазию Ликса и про свои опасения насчет того, как бы он, легкий и хрупкий, как лист, не улетел от них, когда ослабнет его непрочная связь с миром. Джисон, удивился таким странным фантазиям. Что! — воскликнул он. — Возможно ли такое — умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Как ты позволяешь ему забивать себе голову такими мыслями? Ах, бедный Феликс! — Он очень болен и слаб, — сказал Хёнджин, — и от лихорадки ему приходят в голову разные болезненные фантазии. Ты ведь наверняка понимаешь, что я чувствую. Я так переживаю за его состояние, Хан. — Конечно. Конечно я понимаю. Если бы не дай бог такое произошло с Хо, я бы не знаю куда себя дел от переживаний. Джисон с Минхо были не только партнёрами по работе. Прошёл уже год с того момента, как они признались в чувствах друг к другу. Их связь не может прервать даже серьёзная ссора, а их совместимость и взаимопонимание удивляет. Ладно, Джисон, — если ты не хочешь мне позировать, я пойду. — Кто сказал, что я не хочу позировать? —ухмыльнулся Хан. Идем. Я иду с тобой. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такому хорошему юноше, как Феликс. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да! Ликс дремал, когда они поднялись наверх. Хёнджин спустил штору до самого подоконника и сделал Джисону знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь наполовину со снегом. Джисон в лучшей своей одежде сел в позе аристократа на стул около стола. На другое утро Джин, проснувшись после короткого сна, увидела, что Ликс не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы. — Подними ее, я хочу посмотреть, — шепотом скомандовал Феликс. Хёнджин устало повиновался. И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща — последний! Все еще темно-зеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной. Невысоко от земли. Это последний, — сказал Феликс. — Я думал, что он непременно упадет ночью. Я слышал ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я. — Прекрати Феликс! — сказал Хёнджин, наклоняясь усталой головой к подушке. — Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной? Но Феликс не отвечал. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему земному. Болезненная фантазия завладевала Ликсом все сильнее, по мере того, как одна за другой рвались все нити, связывавшие его с жизнью и людьми. День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся сильный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна. Как только рассвело, беспощадный Феликс велел снова поднять штору. Лист плюща все еще оставался на месте. Феликс долго лежал, глядя на него. Потом позвал Хёнджина, который разогревал для него куриный бульон. — Я был ужасным человеком, Джинни, — сказал Феликс. — Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, каким я был отвратительным. Желать себе смерти.. Хёнжин обернулся на него и мягко улыбнулся. — Ты не ужасный Ликс. Просто на тебя нашли плохие мысли, не вини себя в этом. На лице Феликса можно было заметить грусть перетекающую в спокойствие. — Теперь ты можешь дать мне немножко бульона, а потом молока... Хотя нет: обложи меня сначала подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты рисуешь. Часом позже он сказал: — Джинни, я надеюсь когда-нибудь напиться красками цвета заката. Днем пришел доктор, и Хёнджин под каким-то предлогом вышел за ним в прихожую. — Шансы равные, — сказал доктор, пожимая изящную, дрожащую руку Хёнджина. — При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Хан. Кажется, он музыкант. Тоже воспаление легких. Он очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет спокойнее. — после этих слов, врач покинул дом. — Х..Хан? Джисон?! Как это произошло? Этого не может быть.. На другой день доктор сказал Хёнджину: — Феликс вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход — и больше ничего не нужно. В тот же день к вечеру Хёнджин подошёл к кровати, где лежал Феликс, с удовольствием довязывая ярко-синий, совершенно бесполезный шарф, и обнял его одной рукой — вместе с подушкой. — Мне надо кое-что сказать тебе, цыплёнок, — начал он. — Джисон умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего два дня. Утром первого дня Минхо нашел его на полу в его комнате. Он был без сознания. Кроссовки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогой, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Феликс широко раскрыл глаза, повернувшись в сторону окна, устремляя взгляд на лист. Да, милый, это и есть шедевр Джисона — он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист. Слёзы не сдерживались в глазах Феликса. Он не мог в это поверить. Хёнджин и сам держался, чтобы вот вот не расплакаться. Шли дни. В трехэтажном кирпичном доме больше не было слышно прекрасного пения. Лишь изредка по ночам с нижнего этажа можно было услышать разрывающий сердце плач.