Люблю

Чимин знает, что ему повезло. Его хозяева — добрейшие люди, злящиеся на него, когда он называет их хозяевами. Они дали ему много любви и заботы. Настолько много, что из опасного гибрида-волка, которых все избегают, предпочитая им котят, зайчат и других миленьких существ, он превратился в домашнего ласкового щенка. Однако же суровая реальность, где его народ находится в рабстве, от него не скрыта. Сложно ее скрыть, когда перед носом бегает яркое доказательство того, насколько сильно может не повезти с человеком. Доказательство это всегда уставшее, с синяками по всему тонкому, изящному телу и с ужасающим шрамом на лице. Один взгляд на него — и душу прошибает насквозь, словно стрелами, жалость. Доказательство носит красивое, мелодичное имя «Юнги». Чимин не может перестать глядеть на него, подсматривает за ним незаметно, пока лежит с книгой (которую даже не читает) на лужайке во дворе так, чтобы взгляду открывался соседский двор. Юнги его не замечает. Но оно и понятно, слишком занят нескончаемым списком дел. Каждый день он то моет какие-то вещи так усердно, что потом стеснительно просит у соседей мазь для стертых в кровь подушечек мягких вопреки всем работам пальцев (хотя, скорее всего, они были бы еще нежнее и мягче, если бы не изнуряющий труд); то стирает вручную, потому что его хозяин не доверяет стиральным машинкам; то выполняет абсолютно бессмысленную работу из разряда перетаскивания песка из одного места в другое или покраски забора в иной цвет, потому что вчерашний не понравился. И, конечно же, много работы им выполняется в доме: уборка, готовка, иногда ремонт. Чимин сначала думал о том, как ему жаль кота, бегающего перед носом туда-сюда весь день, а потом неожиданно начал видеть красоту в хрупком гибриде. В рыжих ушках, прижимающихся к медным прядям длинной шерстки; в узких плечах и бедрах, прикрытых еле-еле большими майкой и шортами, видимо, раньше принадлежащих его хозяину, на что Чимин злится постоянно, потому как хвост Юнги вечно прижат к ногам, из-за чего, в чем нет никаких сомнений, болит от неудобного положения, а рыжая аляпистая шерстка на нем скатана. К тому же неловкий суетящийся кот часто запинается о него и нередко падает на и без того раскрашенные синяками колени, которые Чимин особенно внимательно разглядывает. Хрупкие ноги Юнги кажутся ему трогательными, будто в них заключается вся нежность его натуры, от того, наверное, они страдают постоянно. Именно на них больше всего синяков и ссадин. На них и на тонких запястьях, рассмотреть которые удалось лишь однажды, когда Юнги пришел за мазью к ним, и Чимин вынес ее ему, но почему-то замер, стоило увидеть в близи плавные черты, некогда красивого гибрида. Шрамы на лице исказили губы, сделав их ассиметричными, белесый незрячий глаз выглядит пугающе, и только другой - светло карий с золотистым блеском - пленит глубиной. Чимин тогда смог прийти в себя только от оклика Хосока, спросившего, почему он так долго, но даже после этого его будто парализовало стоило ему увидеть обломанные коготки, стертые подушечки мягких пальцев и яркие фиолетовые синяки на запястьях, словно от крепкой хватки. Юнги тогда неловко одежду на себе поправил и быстро бутылек взял из протянутой руки, перед тем как сбежать подальше от волка, напугавшего и смутившего до красных скул. Наблюдать за ним Чимин начал после того, как Юнги помог ему обработать ссадины после потасовки в деревне с одним очень наглым и дерзким котом. Уже и не вспомнить, как именно им удалось сцепиться. В памяти застряло только ощущение острого возмущения из-за несправедливости по отношению к Юнги, пришедшему в магазин за хлебом, и желания защитить во что бы то ни стало. Чимин тогда остался с расцарапанным лицом и отбитой какой-то палкой спиной. К Хосоку потом приходили жаловаться и просили держать его на привязи (будто он собака какая-то, а не разумное существо). Юнги же у него дома, дрожа всем телом, мазал каждую царапинку и синяк, рассказывал, заикаясь, о том, какие лучше травы прикладывать, чтобы зажило все быстрее. Чимину грустно было понимать, откуда такие глубокие познания медицины, но отрадно было чувствовать на себе осторожные прикосновения дрожащих рук. Ему бы успокоить, обнять, сказать, что вины Юнги в случившемся нет, но язык не поворачивался произнести хотя бы слово, глядя на редкие мокрые дорожки от терпких слез. С тех самых пор он наблюдает за Юнги внимательнее, желая однажды забрать себе. Защитить от деспотичного хозяина и всех поселян, кривившихся при виде шрамов так, будто никто не понимает, откуда они взялись. И он бы уже украл хрупкого кота, но нет уверенности в том, что тот не боится волка с устрашающими клыками, рычащим голосом и сильными руками. Да и найдут их очень быстро и по меткам принадлежности вернут. Все же каждый гибрид обязан быть рядом с хозяином и, если он гуляет один, это вызывает подозрения. Спрятаться будучи гибридами можно только в безлюдном месте, но выжить там практически невозможно. Следующую их встречу Чимин инициирует сам после бессонной ночи. Сон к нему упорно не шел. Ему «повезло» увидеть сцену, которая разбила его сердце на мелкие осколки. Юнги тихо всхлипывал, подрагивал едва заметно плечами, пока осторожно отмывал каким-то платком кровь с коленей, то ли счесанных, то ли разбитых. Его в ту минуту хотелось усадить на бедра, обнять крепко и успокоить трепетной лаской, самостоятельно обработать поврежденную кожу. Смелости не хватило даже подозвать к себе и предложить помощь, за что потом мысли всю ночь безжалостно терзали. Мог же помочь чем-нибудь, но по-глупому струсил и лишь понуро наблюдал за слезами. Чимин скрытно идет вслед за Юнги в лес. Тот там всегда набирает воду в десятилитровые бутылки, потому что его хозяин уверен в целебных свойствах родника. Вот ему и приходится таскать огромные и тяжелые бутылки каждую неделю, а иногда чаще, если приходили гости и нужно было готовить больше, чем обычно. Хотя к ним, насколько известно Чимину, никто уже давно не приезжал. Были только пару раз покупатели, на которых ему едва удавалось не рычать. Хозяин Юнги давно пытается продать его кому-нибудь, но никто не соглашается, из-за чего он потом жестоко избивает своего гибрида за неумение очаровывать людей. Хосок с Чеён обсуждают это всегда тихо, стараясь быть неуслышанными, поэтому известно о таких случаях мало, только то, что некоторые покупатели называют невероятно низкую цену, и сосед на нее всегда соглашается. Ему хочется избавиться от гибрида, а с кем тот будет жить, как, где — его совершенно не волнует. — Давай помогу тебе? — говорит Чимин, когда Юнги, зашипев от тяжести и боли в, как оказалось, изрезанных коленях, пытается унести сразу две бутылки с водой. Тот пугается, дергается, но когда замечает, кто с ним говорит, приветливо улыбается. И от его улыбки хвост Чимина радостно хотя и лениво начинает вилять из стороны в сторону. — Не стоит, спасибо, — тихий ответ сливается с журчанием родника, и Чимин слышит только последнее слово, поэтому тянется к бутылке, уверенно отнимает ее, на что Юнги бурчит. — Зачем спрашивал? — Но ты же согласился… — непонимающе хмурится Чимин, а потом его озаряет пониманием, и он резко отпускает бутылку, от чего та с грохотом падает на землю на ногу ему же. — Боже, ты в порядке? — Юнги взволнованно делает шаг вперед. — Пальцами можешь шевелить? — Могу, — шипит Чимин, мысленно давая себе затрещину за то, что опозорился так глупо. — Это хорошо, значит пальцы не сломаны. Юнги, чуть сморщившись, приседает и поднимает упавшую бутылку, но у него ее вновь отнимают, стеснительно покраснев. — Я теперь не буду спрашивать, просто помогу, — бормочет Чимин. — Не урони только, — Юнги тихо хихикает, и от его смеха в груди разливается что-то теплое, напоминающее разогретое молоко с медом, - будь осторожнее. Они идут молча, пока не подходят к своим домам. Юнги благодарит за помощь и забирает помятую бутылку у Чимина, замершего снова, когда рыжие ушки оказываются в опасной близости к нему из-за наклона за водой к его руке. Они умильно чуть пригибаются к макушке и едва заметно дергаются из-за какой-то мошки подлетевшей к их кончикам. — Пока, — тихо, с долей грусти произносит Юнги, заглядывая в серо-стального цвета округлые глаза. — Мы можем погулять когда-нибудь? — Не знаю, не думаю… хозяин не любит, когда я без дела слоняюсь и особенно когда меня нет дома. Чимин понуро опускает серый с бледно рыжими подпалинами хвост и неловко проводит пальцами по запястью Юнги. — Но если ты сможешь выбраться, скажи мне, я всегда рад прогуляться с тобой. Юнги смущенно улыбается и кивает, неловко прощаясь еще раз, перед тем как уйти в место, где его ненавидят и унижают. *** Юнги украдкой позвал его встретиться ночью на опушке около леса, подозвав к себе, когда Чимин нерешительно здоровался с ним, перед тем как устроиться с книгой на лужайке в очередной раз. Он радостно принял приглашение и теперь с нетерпением ждет его в оговоренном месте, любуясь полной луной, позволяющей рассмотреть все вокруг так, будто горят фонари на опушке. Из леса тянет прохладой и свежестью, изредка в нем ухают совы и кто-то перелетает с ветки на ветку, поднимая тихий шум. Ветра нет и без него немного душно из-за летней жары, хотя солнце уже давно скрылось за горизонтом. От духоты скрыться удалось бы только в лесу, но туда идти не хочется из-за глупого страха потеряться и из-за невозможности рассмотреть там россыпь звезд на небе внимательнее. Юнги приходит чуть раньше, чем они договаривались, поэтому удивляется Чимину, караулящему его тут уже некоторое время. Он ступает по траве мягко, бесслышно, уловить приход удается только благодаря томительному ожиданию, вынуждавшему глядеть в сторону домов, чтобы точно не просмотреть хрупкую фигурку кота. Чимин ведь уже и не думал, что когда-нибудь ему удастся погулять с ним, но теперь любовно разглядывает Юнги рядом. Они лежат вдвоем на клетчатом покрывале, которое украл Чимин из бани Хосока, мысленно обещая ему, что в благодарность не станет рассказывать Чеён о том, где оно лежало, иначе та опять будет ругаться на него за то, что вещи лежат не на своих местах. Звездное небо приманивает взгляды и рождает в груди липкую грусть и восхищение. Но рассматривает его только один из них, другой разглядывает красивые черты лица во тьме, любуется пухлыми губами, мягкими щеками и высокими скулами, придающими милым чертам чего-то дерзкого. Но больше всего Юнги нравится разрез глаз. Он напоминает ему изображения драконов, как бы странно это ни было, там тоже глаза рисуют маленькими щелочками, сужающимися в усмешке. Ему нестерпимо хочется прижаться к теплому боку замерзшим в ночи телом, но неловкость и страх не дают осуществить желаемое. Он знает, что красота его давно утеряна, и даже не думает о возможности получить ласку и тепло. Хотя тот факт, что гибриды, в отличие от людей, все созданы бисексуалами, чтобы каждый человек мог выбрать любого гибрида и удовлетворить потребность (все же изначально цели создать рабов не было, ученые хотели наполнить гибридами эскорт, чтобы к людям не было отношения, как к вещам), немного радует. Да и маленький огонек надежды продолжает тлеть в груди, подогреваемый внимательными взглядами. Чимин замечает его дрожь и осторожно, чтобы не давить на синяки, раскиданные по ребрам, придвигает к себе ближе, обнимая за талию. — Так теплее? — спрашивает едва слышно. Юнги кивает, робко прижимается ближе, умещая руку на груди. Он прикрывает глаза, наполнившиеся внезапными слезами от неуловимой нежности, с которой Чимин медленно гладит его по плечу. Из горла рвется урчание, напугавшее его своей неожиданностью. Отстраниться ему не удается, потому что руки стискивают его крепче, парализуют. — Не уходи, — просит Чимин шепотом и тычется носом за острым ухом, вдыхая запах глубже. Пахнет хозяйственным мылом и свежестью. Глаза неминуемо прикрываются, а в груди рождается желание вылизать с головы до пят. — Ч-чимин, — хрипит Юнги и внезапно прижимается еще ближе, прячется на груди с громким мурчанием. До рассвета остается совсем немного времени. По-хорошему нужно возвращаться домой, иначе хозяин может жестоко избить за побег, но уходить нет желания никакого. Слишком хорошо, тепло и уютно в нежных руках. Ему объятья дарила лишь жена хозяина, но она умерла пару лет назад во время родов. И без того жестокий и холодный хозяин стал настоящим монстром, обезумев от потери, он отказался от ребенка и теперь выживает со света Юнги, прямым текстом желая ему смерти, как всему, что напоминает о прошлом. Однажды, напившись до беспамятства, он пытался убить его, но в итоге только шрамы на лице оставил да наполовину слепым сделал. Юнги с тех пор, едва завидит в хозяйских руках алкоголь, прячется или убегает из дома, позже получая за это удары. Но лучше избиение, чем смерть. Любовь к жизни оказывается гораздо сильнее, чем страх боли. Он уже почти засыпает на сильной груди, когда Чимин неожиданно целует его чуть выше лба. Едва ощутимое осторожное прикосновение пускает мурашки по телу, и только стихнувшее мурчание раздается вновь. Юнги дергает одним ухом на звук поднявшейся с ветки птицы и лениво приоткрывает глаза. Небо уже окрасилось первыми лучами солнца. — Мне нужно идти, — говорит, поднимаясь с теплой груди. — Хорошо, я понимаю, — Чимин тоже садится прямо, — я провожу тебя. *** Они встречаются по ночам вторую неделю, но теперь лишь половина из них занята разговорами, другая же посвящена сну Юнги. Если Чимин отсыпается после свиданий днем, то Юнги работает, не покладая рук. Он часто говорит, что ему страшно. Рано или поздно его убьют, либо узнав о ночных прогулках, либо просто устав терпеть его. Если бы можно было его выкинуть на улицу и забыть, хозяин давно бы это сделал, но нельзя. За такое могут посадить. Можно только продать и то при нотариусе, который зафиксирует документально сделку, чтобы номер на метке гибрида оформился на другого человека; либо сдать в питомник. Но первое невозможно из-за обезображенной внешности. Никто не соглашается купить, а те кто соглашается не одобряются нотариусом, потому что продать можно только тому, у кого есть возможность содержать гибрида, иначе уже нотариусу грозит тюрьма. Второе же невозможно из-за возраста. Приютам невыгодно содержать взрослого гибрида, его никто не заберет, а значит он будет жить за чужой счет просто так. Государство позаботились на славу, чтобы гибриды были игрушкой только для богатых и никому другому по воле случая не достались. Только на безопасность гибридов в семьях всем наплевать. И Чимин, хотя и не говорит этого, боится тоже. Потерять Юнги страшно до дрожи. Он даже предлагал перестать встречаться, чтобы их не заметили и не погубили, но его предложение встретилось со слезами, горькими, полными боли слезами, и тихим вопросом: — Я больше не нравлюсь тебе? Чимин тогда испугался так, будто с Юнги что-то случилось. И он резко приблизился к дрожащим губам, чтобы слиться с ними в соленом, терпком и до одури сладком, почти приторном поцелуе. — Я люблю тебя, люблю, — сбито шептал, пока Юнги с отчаянием целовал его шею, пускал дрожь судорожными всхлипами, перемешанными с мурчанием. Ему хотелось чувствовать больше, больше касаний, нежности, быть жадным до хрупкого тела. И жажда получила власть. В голове не осталось ни единой мысли только желание касаться, целовать, ласкать и получать то же в ответ. Казалось, один поцелуй сорвал все замки, и теперь ему не удавалось остановиться. Юнги, нежный, податливый Юнги, ластился так отчаянно, что взять себя в руки и остановить безумие стало просто невозможно. И Чимин стянул с него майку, уткнулся лицом в шею и принялся вылизывать жадно соленую от пота и ароматную от него же кожу. Он жадно обводил языком каждый сантиметр груди, особенно долго задерживаясь на сосках, и каждый раз возвращался к шее, чтобы чувствовать вибрацию мурчания губами. Юнги изгибался, прижимался ближе и ласкал трепетно мягкие волчьи уши. Он неловко сел на крупные бедра, ягодицами притираясь к возбуждению, и отстранил лицо Чимина от шеи, чтобы слиться с ним в поцелуе. Его руки дрожали от возбуждения, а ноги были перенапряжены от него же, и, чтобы расслабиться, он решил дарить ласку, нежить в ней, даря поцелуи и легкие укусы в шею. Чимин тихо поскуливал от каждого прикосновения, ощущая себя совсем слабым и немощным в дрожащих от возбуждения руках. Он потянулся к шортам Юнги и наконец освободил длинный кошачий хвост, тут же принимаясь гладить его основание, мягкую шерстку на пояснице и спине, пока второй рукой трепетно-трепетно ласкал израненные вновь колени. Объятья становились все крепче и крепче, ерзающий на бедрах Юнги пускал жар по всему телу, и тихо мурлыкал от ласковых пальцев в своих волосах. Чимин опустил руку к его паху и сжал небольшой член. Ерзание становилось все активнее и активнее. Юнги сдавленно то ли простонал то ли мяукнул и задрожал, ослабнув, пока Чимин отходил от волн жара и вспышек перед глазами. В штанах было липко и мокро. Рука испачкана, но оторваться от тонких ассиметричных губ, чтобы как-то вытереть ее, казалось делом невозможным. И Чимин до сих пор расплывается в улыбке, когда вспоминает тихий нежный голос, сладостью оседающий на душе: — Я люблю тебя тоже, — ответивший запоздало, но так нужно и важно. Больше они не заходили так далеко в своей нежности и ласке. Это было попросту ненужным. Тогда отчаяние и желание успокоить вылились в жадность и жар, но после хотелось только лежать в обнимку, изредка целоваться и переговариваться ни о чем или о самых сокровенных страхах. Хотя оба после особо страстных поцелуев чувствовали жар в крови и страсть, подталкивающую друг другу ближе, но тратить время на желание и возбуждение казалось чем-то безрассудным, когда каждая ночь на счету. Чимин, не смотря на сильную тягу к хрупкому телу, думал, гладя, как всегда, сбитые колени, что лучше уж он узнает душу полюбившегося кота, нежели тело. Однако же от поцелуев в самых сокровенных местах ему себя удержать никогда не удавалось, поэтому часто рассветное солнце заставало их в крепких и жадных объятьях. Юнги каждую ночь приходит к нему на опушку. Даже когда его изобьют дома из-за слишком соленого супа или из-за того, что он слишком медленный, все равно приходит, позволяет обработать каждый синяк, каждую ранку им же принесенной мазью. Чимину тяжело видеть его таким разбитым, но чем помочь ему неизвестно, поэтому он лишь ласково целует колени, руки и виновато тихо скулит, мысленно ругая себя за то, что не смог защитить, вновь позволил обидеть. Лишь однажды он вслух высказал обвинение себя, чем внезапно вызвал злость. В ушах все еще стоит рассерженное шипение: «Не смей винить себя, ясно? Ты тот, кто спасаешь меня каждый день, ты не имеешь права говорить, что делаешь недостаточно!». С тех пор все мысли такого плана остаются невысказанными. — Давай сбежим, — шепотом предлагает Чимин, пока Юнги целует его пальцы, притираясь к ним лицом, избегая синяка на скуле, — невыносимо видеть, как этот урод издевается над тобой. — Куда? – урчит в ладонь, ухом трется о нее, без слов принуждая к ласке. — Мы нигде не найдем укрытия, в городах нас словят и вернут обратно; в деревнях словят еще быстрее. Нам только в лес и подаваться, но долго ли удастся там жить? Зима нас убьет. — Должен быть какой-то выход. — Я так хочу его найти… Представь, как было бы здорово, если бы мы были равны людям. Мы смогли бы работать, учиться, иметь семьи. Я ждал бы тебя дома с работы и встречал на пороге поцелуем в щеку, готовил бы нам ужин, а ты нам завтрак. Нам не пришлось бы украдкой уходить из дома, мы бы де… ты плачешь? Чимин отрицательно мотает головой, но всхлип против его воли срывается с губ. — Волчонок, — Юнги прижимает его к себе крепче, целует в макушку, — я рядом, я здесь. «Пока еще», — остается неозвученным, но оно повисает в воздухе, подобно лезвию на гильотине. *** Чимин взволнованно всматривается в темноту. Юнги нет уже больше часа. Он никогда не задерживался, всегда приходил вовремя либо даже раньше, но не опаздывал, потому что время назначает с запасом, чтобы не просчитаться. Но вот уже проходит полтора часа, а его нет. И Чимин решает пойти навстречу. Его на повороте с ног сносит Юнги. Он лежит на нем пару мгновений, всматривается в серые глаза, бликующие сталью от неяркого света луны. — Прости, — поднимается на ноги и протягивает руку, чтобы помочь встать, — ты в порядке? Чимин кивает, осторожно хватаясь за тонкую ладонь, встает, хотя и тянет на себя, чтобы сжать, выдохнув напряжение. Он удивленно дергается, услышав тихий всхлип, но из объятий не выпускает, только носом тычется за острым ухом, вдыхая ставший любимым запах. Юнги доверчиво жмется к груди, оплетая талию. — Он опять пьет, — говорит едва слышно, — так страшно, Чимин. Тот вздыхает, зажмуриваясь. В груди тлеет отчаяние, заглушаемое желанием защитить, уберечь, вытащить из трясины. Ему самому страшно, безумно страшно, когда осознание, что Юнги при возвращении домой, может там погибнуть от рук недовольного жизнью хозяина. — Как ты ушел? — Сбежал, когда увидел у него в руках бутылку коньяка. Полупустую бутылку коньяка. — Поэтому задержался? — Я думал, он уснет. Так было бы безопаснее, но… пришлось убегать. — Он заметил тебя? Ответом служит тишина. И Чимина заполняет до краев тревога. Юнги дома в лучшем случае изобьют, в худшем — убьют. От этого в груди рождается рык, а руки стискивают крепче. Кажется, чтобы спасти, можно только забрать себе, попытаться сбежать. Но даже мысль об этом выглядит безумной и глупой. Хотя что им терять? Юнги убьют, когда их вернут, поймав, и убьют просто так, когда надоест. Его ничто не держит со своими хозяевами, у них все равно ребенок скоро родится, им в любом случае будет на него теперь все равно. Это происходит во всех семьях. Стоит только появиться детям и все – гибрид никому уже не нужен. Вероятнее всего, Чимина продадут, как бывает с большинством его сородичей в таких ситуациях. Хотя по Хосоку скучать он будет. Да и по Чеён тоже. Особенно по пирогу с мясом, который специально для него она готовит по праздникам. И по футболу с Хосоком. И по совместным вечерам кино. И… по ним в целом. Но, может быть, у них будет хотя бы шанс на пусть и недолгое, но счастливое совместное будущее?.. — Нет, Чимин, — отрезает все мысли категорично Юнги, — мы не можем сбежать. Нам некуда, нас могут словить не только службы по отлову, но и браконьеры. Ты же знаешь, нас просто убьют, либо запихнут в бордель. — Мы должны попытаться. Пока тебя не убили, а меня не сбагрили кому-то далеко отсюда. Юнги вздыхает, отстраняется, чтобы заглянуть в глаза, берет в руки лицо и трется носом о нос, целует пухлые губы и мягкие щеки. Он мурчит едва уловимо, улыбается до умопомрачения красиво уголками губ. Они оба знают, что их безопасность – лишь вопрос времени. Они не могут не попробовать. — Мой смелый волк, — шепчет, сливаясь с шумом ветра, чем заканчивает бессмысленный спор. Чимин смущенно прикрывает веки, ластится к рукам, прижимая их к лицу своими ладонями крепче. Сглатывает ком в горле. Нежность оседает на легких горько-сладким налетом, затрудняя дыхание отчаянием и слезами, вот-вот готовыми сорваться с ресниц. Куда бежать? Только в лес, но и там они обречены на гибель. Без жилья, воды, еды. Хотя последнее можно добыть, но долго им не продержаться. Видеть, как умирает от голода или холода любимое создание, — пугает до чертиков. Но и сейчас он напуган тем же видом: медленно приближающейся гибелью от жестоких рук. Ветер шумит ветвями деревьев, будто зазывая в объятья тьмы и опасности густого леса. И луна смертельно-белым, безжизненным светом подгоняет вперед, в неизвестность. Юнги вот он — бери да хватай, тащи подальше от всего. Он только руку сожмет крепче и прижмется к груди. Не оттолкнет. Но нет. Чимин знает, что так просто ничего не выйдет. Им нужно хотя бы ненадолго вернуться домой за вещами, чтобы можно было какое-то время пожить спокойно. Им нужен хотя бы нож, немного хлеба и теплых вещей. Только вот отпускать Юнги домой — затея опасная и практически приравненная к одобрению его убийства. — Я вернусь домой, возьму кое-какие вещи, и мы уйдем отсюда, хорошо? — спрашивает Чимин. — Ты хочешь уйти сейчас? — Да, я не позволю ему тебя обидеть. Снова. Юнги боязливо оглядывается. Они не так далеко от их домов. Буквально за поворотом — хозяева, опасность. Он знает о трепетной, семейной связи Чимина с Чонами, поэтому всегда старается оттянуть их, несомненно, болезненное расставание. Иногда видел, как Хосок играет в футбол с Чимином. Они могут так провести едва ли не весь день, и Юнги всегда ловил себя на слабой улыбке, когда слышал смех с их двора, радовался, завидев заветный гол со стороны Чимина. Иногда смаргивал слезы от осознания, что у него не будет так же никогда. Особенно часто приходится бороться с комом в горле, при виде Чеён. Та особенно нежно и трепетно относится к обоим футболистам, хотя порою доводилось услышать ее ворчание на бардак и обиду на то, что с ней никто время не проводит. Но потом она все равно выносила сок или быстрый перекус и смеялась от слов благодарности и хвалы ее еде. Их семья – настоящий островок уюта и любви. Юнги не хочется увидеть боль или, что еще хуже, сожаление в серых глазах, если они все-таки сбегут. — Может завтра ночью? Мы подготовимся лучше… — просит жалобно. В конце концов, они же могут сбежать, когда будет точно известно о продаже Чимина, ведь так? — А если он тебя… — договорить ужасное слово не получается, оно застревает в горле колючим лезвием. — Нет, ему будет слишком плохо с похмелья, — посмеивается в ответ, но глаза его блестят грустью и тоской, а не озорными смешинками, которыми влюбленным взглядом любовался Чимин по ночам и изредка днем, когда ему украдкой посылался воздушный поцелуй. — Пойдем лучше посидим, я так сильно соскучился по тебе. Да и нам нужен какой-никакой план. Чимин мнется нерешительно. Желание защищать и страх перед неизвестным смешиваются в ядовито-терпким коктейле. Они не борются между собой, но и не сливаются воедино, существуют бок о бок, чем терзают душу в клочки. От них кажется не получится спрятаться нигде. Разве что в губах, накрывших его трепетным поцелуем. Юнги разрешает все сомнения и тревоги лаской. — Все будет хорошо, поверь мне, он уже не в первый раз пьет, не первый раз замечает мой побег. Все будет хорошо, — говорит негромко, но вкрадчиво и трется носом о щеку, словно обычный кот. И правда замечен побег уже не первый раз. Предыдущий и подтолкнул Чимина к более активным действиям нежели простое наблюдение. Юнги рассказывал, что хозяин, заметив его убегающим, сначала ничего не сделал и не сказал. Он ждал, когда его спокойствию поверят, а потом только налетел с ударами. В руках Юнги тогда была какая-то посуда, она выпала из узких ладоней, и на ее осколки пришлось его падение, после которого он потом и вымывал из коленей во дворе мелкие частички стекла под наблюдением Чимина. Но били его все же тогда несильно, скорее всего, испугавшись вида багровой лужицы на полу. Вместо ударов хозяин просто выкинул его на ночь на улицу. Возможно, так он хотел дать шанс сбежать, чтобы избавиться хотя бы ненадолго, а, возможно, хотел наказать холодом ночи, раз уж избиение не удалось. *** Чимин жалеет о том, что послушался Юнги, днем, когда снова лежит спокойно на лужайке, наблюдая за соседским двором. Сначала все начиналось хорошо, как всегда, если быть точнее. Юнги, мурлыкая едва слышно песенку себе под нос, стирал джинсы и изредка бросал взгляды за забор с кроткими улыбками. Он часто вытирал потный лоб локтем, вздыхал от утомительной жары и пекущего солнца. Чимин им любовался, порою вздыхая от приступов вины за то, что не может защитить от бессмысленной и изнуряющей работы. А потом все пошло не привычным ходом. И началось все с оклика Хосока. — Чимин~а, — внезапно зовет Хосок, — иди сюда. И тот с искренним непониманием идет к хозяину, незаметно для себя же радостно, едва заметно размахивая тяжелым хвостом. Они сейчас редко проводят время вместе из-за загруженности Хосока и из-за тяжело протекающей беременности Чеён. Чаще всего лишь раз в выходные играют в футбол или баскетбол, да по вечерам лежат вместе за просмотром фильма. Хосок не такой ласковый, как его жена, он не гладит за ушами и по спине медленно и нежно, но зато ласково треплет короткую шерсть и много говорит о всякой ерунде. И именно он научил Чимина читать и писать, постоянно повторял, что тот такой же человек, а это значит ему нужно быть образованным. Благодарность за это, наверное, всегда будет тлеть в груди теплой искрой. — Да, пап, — подходит ближе и радостно щурится, когда большая рука ерошит ему волосы. — Что-то случилось? Ты же на работу уехал. — Да сосед Мин позвонил и… — его прерывает грохот и вскрик. Чимин сразу же переводит на соседский двор взгляд, и у него внутренности сковывает холод. Юнги беспомощно лежит на земле, прикрыв голову руками и поджав ноги к груди. Над ним скалой возвышается его хозяин. Он шипит сквозь зубы какие-то ругательства, среди которых удается вычленить только ледяное «убью», заставившее Чимина очнуться и кинуться к калитке. Он едва не срывает чужую дверь с петель, когда влетает на чужую территорию и сломя голову бежит на задний двор. Перед глазами плывет от ярости и страха. До слуха долетают всхлипы, скулеж и просьбы остановиться, это разжигает желание защищать еще сильнее. Чимин отталкивает в сторону от Юнги его хозяина и закрывает собой. Он рычит, кажется, впервые настолько зло, обнажает клыки. И, наверное, вид нахмуренных бровей, расширенных хищных зрачков и сжатых до побеления костяшек кулаков пугает и остужает человека перед ним, потому что тот отшатывается, делает шаг назад. Он бы ударил чужака, но малейшее движение встречается с безумной яростью. Чимин бросается на него, валит на землю и приходит в себя лишь когда ловит мысль о том, что хочет вцепиться в горло клыками. Он ударяет в скулу кулаком со всей силы и поднимается, но одного взгляда на все еще сжатого в комок Юнги хватает, чтобы ярость вновь закипела в крови. Чимин наносит удары ногами по ребрам. Его останавливает Хосок, оттащивший в сторону за шкирку. Он что-то говорит ему, но Чимин не слышит. Все заглушает гул крови в ушах и бешено бьющееся сердце, вынудившее броситься на колени возле Юнги. Тот не двигается. На его светлой майке остались грязные следы ног и зеленые полосы травы. Шорты перепачканы в грязи от лужи рядом, оставшейся после стирки джинсов. Рядом, завалившись на бок, лежит жестяной таз, из которого частично вывалилась постиранная одежда. Юнги лежит, сжавшись так, что кажется этим тазом его можно накрыть полностью. Он дышит едва слышно, и Чимин наклоняется к нему ухом, чтобы услышать медленное сердцебиение, после чего подхватывает на руки хрупкое тело и тащит как можно быстрее со двора. Ему снова что-то кричат вослед, но и в этот раз разобрать речь у него не получается. Она заглушается паникой. Уже дома Чимин понимает, что не знает, как быть дальше. Он боится, что Юнги больше не откроет глаза, не назовет его ласково волчонком или насмешливо-нежно волком, не улыбнется ему уголками губ до умопомрачения красиво. Кладет его на свой диван и на мгновение теряется от того, насколько маленьким кажется Юнги в окружении большого пледа и мягких подушек. Он осторожно и нерешительно снимает с него майку, обнажая многочисленные синяки разной давности: от совсем свежих — розовых — и до уже почти прошедших, побледневших. Дрожащими руками зачем-то касается острых ребер, но почти мгновенно дергается в сторону и идет за мазью и влажным полотенцем, чтобы сначала смыть грязь и пыль, а потом обработать каждую ссадину. Стоит ему намочить полотенце, начать осторожно протирать бледную, мраморную кожу, убирая пыль и грязь с хрупкого тела, как к нему подходит Хосок. Тот явно сердится, глядит, недовольно поджав губы, и Чимин обычно, когда видит такой взгляд, тут же тушуется и поджимает ушки к голове, но в этот раз ощетинивается. — Я не отдам его, — с рыком произносит, чем вызывает усталый вздох. — Чимин~а, — садится рядом с ним на пол, — ну вот что ты творишь, а? Он кладет ладонь на затылок Чимину и мягко гладит, пальцами зарываясь в жестковатые волосы и чуть касаясь основания ушек. Тот только рыкает коротко и отстраняется подальше, набирает мазь на пальцы и уже хочет ее нанести, когда Хосок его останавливает. — Погоди, — мягко произносит, — сначала бы проверить целые ли у него ребра. Чимин кивает, но мазь все же наносит на тонкие ноги, тоже усыпанные синяками, едва сдерживая в себе желание уткнуться в острые колени лицом, беспомощно заскулив. — Как нам это сделать? — Я вызову врача. Хосок берет телефон в руки и действительно звонит, описывает кратко, в чем проблема, просит подождать полчаса. — Я не верну его, пап, ни за что, — упрямо говорит Чимин, — если будет нужно, украду, сбегу с ним в лес, все сделаю, но не отдам тому мудаку. — Это я уже понял, — хмыкает Хосок в ответ, молчит пару минут, — я выкуплю его. Мин согласился отдать Юнги бесплатно, нужно только услуги нотариуса оплатить. Чимин удивленно глядит на него. Этот вариант он даже не рассматривал. У Хосока жена родит совсем скоро, ему нужно будет ребенка воспитывать, а тут еще один гибрид, на которого тоже придется тратить много денег. Поступок попросту нерациональный, но Чимина волнует это в последнюю очередь. Он бросается с благодарностями к нему на шею, совсем как в детстве, коротко лижет щеку, чем вызывает тихий смех. — Чеён давно хотела нам гибрида-кота взять, так что… мы думали поговорить с соседом и выкупить Юнги. Котенка сейчас брать было бы глупо, нам ребенка нужно воспитывать, на еще одного навряд ли хватило бы сил и времени. В приютах тоже только котята, по объявлениям не хотелось искать, все же тут под носом бегает никому ненужный кот, почему бы его не взять? Юнги милый, хозяйственный, вполне домашний. И, что самое главное для нас, нравится тебе. Чимин еще раз благодарит и нервно сглатывает ком в горле. *** К счастью, у Юнги переломов не обнаруживается, только ушибы и синяки. Он просыпается во время осмотра и испуганно дергается, стараясь уйти от прикосновений, но успокаивается, когда слышит голос Чимина и чуть поворачивает голову так, чтобы тот попадал в поле зрения зрячего глаза. Когда они остаются одни, слабо улыбается и благодарно целует ладонь, перед этим уткнувшись в нее холодным носом. — Я так испугался, — говорит Чимин и внезапно для себя же чувствует, как стекает слеза. — Иди ко мне, — зовет Юнги и отодвигается подальше к спинке дивана. Чимин неуверенно, ложится к нему и замирает, когда к нему прижимаются. Ему упорно кажется, будто одного касания хватит, чтобы сломать хрупкое тело. — Мои выкупят тебя, — говорит с дрожью в голосе. — Правда? — Правда. Юнги льнет к груди еще ближе. Чимин ожидал более эмоциональной реакции, поэтому неожиданно ощущает разочарование ровно до того момента, пока до слуха не доносятся тихие всхлипы, медленно перерастающие в настоящие рыдания. И уже тогда разочарование заменяется тревогой. — Юнги? Ты чего? Тот не отвечает, лишь лицом зарывается в футболку глубже. — Я-я просто… это не-не похоже на пр-р-авду. Я все отработаю, буду хор-хорошим, могу всех заменить в работе по дому, я все б-буду делать, — заикаясь, выдавливает из себя. — Не нужно ничего пока делать, выздоравливай, — говорит спокойно Хосок, замерший в проходе. — Не плачь, теперь все будет хорошо. Чимин бросает на него сердитый взгляд, возмущенный холодом, хотя и знает, что это скорее Чеён бы тут же лаской и теплом окружила, успокоила нежностью. Хосок слишком неловкий в таких делах, и от того от него сквозит грубостью, от которой Юнги прячется в объятьях упорнее, становится тише, будто исчезнуть пытается. Чимин его к себе бережно прижимает крепче и мягко целует в макушку, задерживая губы. — Ты в безопасности, я больше не позволю тебя обидеть. Никому, — шепчет на ухо. Юнги постепенно успокаивается и вскоре засыпает. Да, теперь все точно будет хорошо. Его метка теперь будет прикреплена к семье Паков, в которой ему уже ничего не грозит. Даже шрамы на лице не вызывают ни у кого отвращения. Малышка Хосока и Чеён постоянно тянет к его лицу маленькие ручки, смеется, когда хватает нос в кулачок и засыпает, едва услышит мурчание (когда это все заметили, на него тут же скинули обязанность укладывать спать девочку). Чеён, как только увидела его, тут же стиснула в объятьях и теперь только ему жалуется на любые даже самые малозначительные проблемы. Она часто ласкает его мягкими поглаживаниями за ушками, повторяя, что мурчание ее расслабляет. И с ним она проводит все часы, в которые Хосок и Чимин играют в футбол. Они готовят десерты вдвоем, Юнги учится вязать под ее присмотром и мурчит от похвалы. Его затягивает мерное постукивание спиц и мягкая нить, поэтому Чеён, заметив, как он смотрит на нее, когда она вяжет, тут же решила его научить. Хотя по прежнему едва в ее руках окажется пряжа, как тут же рядышком мостится тихий гибрид кота. Чимин даже ревновал к ней какое-то время, но Юнги быстро показал, что любит только его, успокоил трепетным признанием в любви и нежными поцелуями глубокой ночью. Он потом пару дней не отходил от него даже на шаг, чтобы наверстать упущенное время. Хосок какое-то время держал себя холодно и отстраненно, но совсем скоро и его напускной лед растаял. А все потому что Юнги стал невольным свидетелем одной сцены. К ним ночью в открытое окно залетел белый мотылек. На него никто не обратил внимания, только малышка раскрыла широко глаза и постаралась поймать в кулачок неведомое ей существо. Чеён ее тут же унесла и попросила Чимина посидеть с ней, пока она сходит в душ. Так и остались на кухне Юнги и Хосок, доедающие вкусный ужин. И последний был подозрительно бледный, а когда к нему подлетел мотылек дернулся так, что стол поехал вместе с ним. Юнги быстро все понял, поэтому ловко словил насекомое и выпустил его в окно, закрывая его, чтобы больше никто к ним не залетел. Он не смеялся, не издевался над глупым и детским страхом, а лишь налил теплый чай, чтобы успокоить. И с тех пор Хосок, проходя мимо, треплет ему ласково волосы и порою гладит за ушами. Изредка они оказываются рядом во время просмотров фильмов, и тогда он неловко гладит его по спине и улыбается, стоит Юнги уложить ему на плечо голову и начать мурлыкать, потираясь макушкой о крепкую шею. Чимин хотя и был не особо довольным такой близостью все равно радовался тому, что Хосок смелее ведет себя, а Юнги уже не побаивается, наоборот даже как-то ночью признался, что он млеет, когда его старается приласкать Хосок, что от него исходит покой и защита. Чимин уже начинал ревновать, но его лишили такой возможности тихим: «Но с тобой все равно спокойнее и… только с тобой я могу полностью расслабиться». Бывший хозяин Юнги вскоре переехал, продав дом молодому парню с гибридом зайца, которые, как позже выяснилось, любят друг друга с тем же трепетом, что и Чимин с Юнги, позже перебравшиеся в небольшой отдельный домик, построенный специально для них, чтобы, как мечтали однажды на опушке около леса, встречать друг друга поцелуями в щеку и готовить завтраки и ужины. Шептать перед сном простое и важное: — Люблю.