Несколько слов о пользе драконьего навоза

— Не, ну согласитесь, что это ужасно смешно, — Рон со стуком ставит на стол три запотевшие бутылки сливочного пива. — Наш Хорёк, весь из себя такой фу-ты-ну-ты-аристократ-чистоплюй — и будет возиться с драконьим дерьмом — умора! — Рональд! — с преувеличенной укоризной восклицает Гермиона, но и в её глазах пляшут озорные смешинки. — Во-первых, не с «дерьмом», как ты изволил выразиться, а с навозом. (Невилл вчера прожужжал мне все уши о пользе этого чудодейственного ингредиента в магическом садоводстве!). А во-вторых, некрасиво насмехаться над школьным товарищем, получившем наказание от Визенгамота… — Школьным товарищем? — Рон давится первым же глотком из только что откупоренной бутылки. — Серьёзно, Гермиона? То, что Гарри по доброте душевной спас из огня его тощий зад — ещё не делает Хорька нашим товарищем. Верно, Гарри? — Эм-м… Кхм… — Гарри весьма успешно притворяется, что увлечён процессом дегустации любимого напитка. К счастью, другу, кажется, вовсе не требуется его невнятное «угу». — Да и вообще — пусть скажет «спасибо» нам и Визенгамоту, что так легко отделался! — бухтит Рон. — Да если бы не наши… ну, в основном, разумеется, твои, Гарри, показания — играть бы ему сейчас в шахматы со своим папахеном в Азкабане за всё, что он тут натворил! А так — будет себе всё лето работать в своё удовольствие на свежем воздухе под присмотром Хагрида: навоз разгребать, гиппогрифов кормить — (Гермиона, отчаявшись удержать на лице возмущённое выражение, весело фыркает, и Рон, обрадовавшись поддержке, продолжает вдохновенно острить), — здоровее будет, а то вон — бледный, как инфернал. Без слёз не взглянешь. Скажи, Гарри? ***** Гарри не понаслышке знает, как выглядят инферналы. Помнит смотрящие сквозь него в никуда пустые глаза, помнит вцепившиеся мёртвой (в самом прямом смысле мёртвой!) хваткой костлявые, оплетённые водорослями руки, тянущие, тянущие его на дно… Малфой тоже цеплялся за Гарри худыми, сильными руками — остервенело, отчаянно! Вот только были эти руки не мертвенно-ледяными, а горячими, почти горящими, обжигающими и обожжёнными. А глаза… столько всего плескалось в них абсолютно несовместимого, несочетаемого между собой, точно в зелье новичка-неумехи: глухая безнадёга и неодолимое желание жить, вызов и вина, надежда и горькое неверие, ненависть и мольба… Нет, Малфой совсем не похож на инфернала. Гарри наконец готов признаться себе, что эти глаза всегда, с самой первой минуты завораживали его: Интерес — «Тоже в Хогвартс? Ты уже знаешь, на какой факультет попадёшь?» Обида — «Смотри не пожалей, Поттер. А ведь я мог бы показать тебе, с кем стоит дружить!» Азарт - «Учишься балету, Шрамоголовый? Спорим, сегодня снитч будет моим?» Насмешка — «Поттер, говорят, ты испугался старины дементора? В обморок упал!» Ярость - «Не смей трогать мою мать, Поттер!» Восторженное злорадство — «Минус десять очков с Гриффиндора, потому что ты мне не нравишься, Поттер!» Не нравишься. Не нравишься. Не нравишься… Гарри помнит, как злой блеск превосходства постепенно угас в этих глазах на шестом курсе, сменившись беспокойством, сомнением, тревогой, граничащей с паникой, а затем и тоскливой обречённостью, затравленностью, неподдельным страданием. Помнит, как был изумлён, до глубины души шокирован, увидев этого бессердечного мальчишку плачущим, не просто тихо всхлипывающим — рыдающим так, что ноги Гарри приросли к полу, отсекая возможность развернуться и бесшумно уйти. О, какой животной злобой зажглись эти покрасневшие, опухшие от слёз глаза, когда Малфой понял, кто стал невольным свидетелем его истерики, его тщательно скрываемой от всех уязвимости! Разве может Гарри забыть, как молил всех святых, чтобы эти глаза вновь открылись и обожгли его привычным презрением и ненавистью, лишь бы жизнь не покинула их, не вытекла безвозвратно вместе с кровью, хлещущей на кафельный пол? Что в этих глазах сейчас? Горечь унижения, покорность судьбе, облегчение, страх, вина? Гарри не знает. Ведь Малфой больше не поднимает их. Не только при встрече с Гарри. Вообще. Одинокой, неприкаянной, молчаливой статуей сидит за пустым слизеринским столом, вяло, совсем не аристократично ковыряет вилкой в тарелке (Мерлин, да ест ли он вообще?!). Бессловесной тенью шмыгает мимо ребят с других факультетов — семикурсников и восьмикурсников, приехавших на каникулах, чтобы помочь заново отстроить Хогвартс, очистить его от остатков тёмной магии, заново вдохнуть жизнь в старинные стены, прежде чем они примут учеников. Все они — и гриффиндорцы, и рейвенкловцы, и хаффлпафцы здесь по зову сердца, добровольно. Все, кроме Малфоя, который по решению суда должен два месяца отработать под руководством Хагрида. Вероятно, кому-то из убелённых сединами членов Визенгамота показалось невероятно забавным обязать гордого наследника чистокровного рода Драко Люциуса Малфоя возиться с омерзительно смердящим драконьим навозом: сгребать его лопатой в аккуратные кучи, грузить на тележки, смешивать с опилками и сеном, превращая в удобрения. Без магии. Более того, он и живёт-то сейчас не в стенах волшебного замка, а в специально сооружённой для него пристройке, примыкающей к хижине Хагрида, «этому, с позволения сказать, дому», как когда-то с презрением выплюнул его сиятельный отец. Как иронично. (Впрочем, «дом» самого Люциуса выглядит ещё хуже: сырая, тёмная камера в Азкабане. Два назначенных судом года пребывания в ней способны, пожалуй, сбить спесь с кого угодно.) И Гарри хотел бы позлорадствовать, ведь разве не гадёныш Малфой называл его «вонючкой» на четвёртом курсе? Разве не Малфой глумился над Норой Уизли: «Как ты ухитряешься проводить у них лето, Поттер? Как только вонь эту выносишь, я не пойму?». Но он не может. Всё, что он может — это изумляться, как, целыми днями вороша драконье дерьмо, без единого шанса воспользоваться магией, Малфой умудряется держать свою одежду в такой безупречной чистоте, словно в его сарайчике-развалюхе тайно орудует целая компания вышколенных домовых эльфов?! Но это, конечно же, не так: волею Визенгамота, все эльфы, принадлежавшие семейству Малфоев, переданы на услужение в Хогвартс и госпиталь святого Мунго, и им строго-настрого запрещено исполнять приказы опальных хозяев. ***** — Не смешно, Рон! — звенящий возмущением голос Джинни выдёргивает Гарри из грёз о чужих глазах и безупречной одежде. Ого, пока он тут барахтался в болезненных воспоминаниях, в «Три Метлы» подтянулись остальные: Дин, Симус, Невилл, Луна и Джинни. — Тебя послушать, так возиться с драконьим навозом — это что-то позорное. Не забывай, что наш Чарли тоже своими руками изготавливает удобрения в заповеднике! Да и загоны там не эльфы чистят! — Ну, так то — Чарли, — Рон мучительно краснеет и, пытаясь выпутаться из щекотливой ситуации, зарывает себя ещё глубже: — Он-то использует магию, а не копается руками… — Мои родители копаются руками во рту своих пациентов. И в саду! — Гермиона налетает на своего незадачливого парня разъярённой фурией. — В том, чтобы работать без магии, нет ничего, ты слышишь, Рональд, НИЧЕГО зазорного! — Конечно, конечно, я ведь ничего такого… — просто, ну, знаешь, Хорёк, он же привык… — покаянно бормочет Рон. — Папа тоже разбирает всю эту маггловскую технику у себя в сарае руками, без магии! — добивает брата Джинни. — И вообще, — кипит праведным гневом Гермиона, — не кажется ли вам, что маги, особенно чистокровные, чересчур уж зависимы от своих волшебных палочек? Давно пора ввести в Хогвартсе занятия, на которых юные ведьмы и колдуны будут учиться обходиться без магии. Ведь никогда не знаешь, в какой ситуации окажешься, какие сюрпризы подкинет жизнь! За столом разгорается жаркая дискуссия, подогреваемая теперь уже не безобидным сливочным пивом, а взрослым, суровым огневиски (Мерлин, неужели детство кончилось, а они так и не успели побыть беззаботными детьми?), и Гарри может вновь беспрепятственно погрузиться в будоражащие мысли о чужих злых глазах. Удастся ли ему когда-нибудь снова взглянуть в них? ***** Драко уже давно не морщит нос, заходя в захламлённую хижину своего теперешнего босса — профессора Хагрида. Если привыкнуть, то даже начинает казаться, что здесь довольно-таки уютно, да и места побольше, чем в той сараюшке, где в качестве наказания на целое долгое лето поселили приговорённого к исправительным работам бывшего Пожирателя Смерти Драко Люциуса Малфоя. Да и пахнет в хагридовом домишке приятно, успокаивающе: ароматными, душистыми травами, из которых великан заваривает свой бесконечный чай («На-ка вот, Малфой, выпей. Утомился, поди, с непривычки на тяжёлых-то работах, бедняга. Не привык у мамки с папкой в родном мэноре спину гнуть!»). Соблазнительно пахнет тушёным мясом, свежеиспечёнными булочками («Бери-бери, не стесняйся, Гарри сказал, ты снова за обедом ни крошки в рот не взял, так и ноги протянуть недолго. Ешь, ешь!»). Что?! Поттер? Какого Мордреда этот придурок снова следит за ним? Мясо у Хагрида и впрямь получается не хуже, чем у хогвартских эльфов, а вот булочки… После того, как Драко едва не сломал зуб во время первого же чаепития с гостеприимным великаном, он неизменно очень вежливо отказывается от выпечки. — Располнеть, что ль, боишься, а, Малфой? — добродушно хохочет Хагрид. — Не бойся, кое-кто здесь, в Хогвартсе, тебя всяким любить будет: хошь худым, хошь — толстым. Вон оно как, да… любовь настоящая не больно-то разборчива, слепа она, любовь-то. Драко никак не может взять в толк, что мелет этот безмозглый горе-профессор. О какой такой чёртовой любви он разглагольствует, да ещё с такой широкой, хитрющей улыбкой, что и кустистая борода не в состоянии скрыть её? Кто, скажите на милость, полюбит Драко теперь, с его запятнанным прошлым, с его загубленной репутацией? Его, униженного, растоптанного издевательской отработкой без магии, благоухающего этим грёбаным драконьим навозом так, что остальные студенты демонстративно зажимают нос, стоит им завидеть его, входящего в Большой Зал на обед. Сколько бы стараний ни прилагал Драко, пытаясь содержать свою выходную одежду в безупречной чистоте, сколько бы ни убеждал себя, что, сняв рабочий комбинезон и искупавшись в озере, он избавился от въедливого запаха дымящихся драконьих экскрементов, ему каждый раз кажется, что вся эта вонь тянется за ним неотвязным шлейфом, так же, как и его дурно пахнущее прошлое, которое, вероятно, ему никогда не суждено оставить позади. Ай, да к соплохвостам всё! (Кстати, с ними он теперь влёгкую управляется, не то что на четвёртом курсе! Выгуливание этих адских тварей даже можно считать своеобразным отдыхом посреди бесконечно тянущегося дня, наполненного курлыканьем гиппогрифов, дохлыми хорьками, граблями, лопатами, вёдрами, тряпками и… навозом, навозом, нескончаемыми кучами драконьего навоза). Сдалась ему эта треклятая любовь, эти визгливые капризные ведьмочки, которые чуть ли не в очередь выстраивались, чтобы пойти с ним на Святочный Бал: как же — ледяной принц Слизерина, безупречный чистокровный красавчик Драко Малфой. А не желаете ли пойти на бал с Драко Малфоем — принцем навозных куч? Да какая, к боггарту, разница, что все эти дурищи думают о нём? Никогда они не интересовали Драко, не волнуют и сейчас. А тот, единственный, кто волнует, никогда и не взглянет в его сторону. Нет, ну может и посмотрит, конечно — с проклятым гриффиндорским сочувствием, с грёбаной жалостью, только такого взгляда Драко точно не вынесет. Весь его тщательно выстроенный, на соплях держащийся карточный домик малфоевского самообладания тут же рассыпется. Да и сам наследник рода Малфой позорно рассыпется, а этого он допустить не может. Не имеет права. Поэтому предпочитает и вовсе с Поттером глазами не встречаться. Интересно, всё же, о ком болтал дурацкий Хагрид? Наверняка, о какой-нибудь семикурснице, которой кажется ужасно романтичным любить опального, свергнутого с трона принца, плохого мальчика, злобное чудовище, ну, или какие там ещё эпитеты приходят в безмозглую кукольную головку? ***** Гарри не спится. Сегодня они с Роном и Гермионой полдня воевали с колонией красных колпаков, которые уютно обосновались в разрушенном крыле замка — там, где каждый камушек пропитан кровью сражавшихся в майской битве. Зловредные карлики нипочём не желали покидать насиженное место — щерили острые жёлтые зубы и демонстративно срывали чуть поблёкшие колпаки с похожих на сморщенные картофелины голов, намекая, что не прочь подкрасить их свежей кровью. После обеда ребята решили устроить товарищеский матч по квиддичу. Вот только Гарри никак не мог избавиться от назойливой мысли, что чего-то недостаёт. Глаза метались не столько в поисках золотых крылышек, сколько в тщетной попытке отыскать светлую макушку. ***** Гарри бесшумно, стараясь не потревожить мирно посапывающие в рамах, ещё не до конца отреставрированные портреты, выскальзывает из замка и бредёт к озеру. Июль в этом году выдался душный, жаркий, даже ночь не приносит желанной прохлады. Гарри лениво бредёт к озеру, намереваясь охладить пылающую голову. Шрам, хвала Мерлину, больше не беспокоит его, зато мучают, изводят бесплодные фантазии, мечты, которым никогда не суждено воплотиться в реальность, будь ты хоть трижды герой Магической Британии. «Не нравишься. Не нравишься. Не нравишься». Да, он слишком хорошо знает это. Гарри не такой уж тупой, ему не надо сто раз повторять одно и то же. Внезапный всплеск воды доносится до его слуха, и Гарри поспешно прячется за густой куст, покрытый удивительными фиолетовыми ягодами. Мало ли какая тварь всплывает по ночам на поверхность волшебного озера. Щурит глаза, вглядываясь вдаль, и… потрясённо замирает, околдованный без всякой магии. Малфой, очевидно решивший поплавать после утомительного трудового дня, выходит из озера, точно грёбаная прекрасная русалка. Не та, уродливая, что скалилась на Гарри во время второго турнирного испытания, не позволяя в одиночку спасти всех пленников (Мерлин, каким же идиотом он выставил себя тогда!). Нет, Малфой с его сияющей в свете луны, совершенной кожей, отросшими до плеч белыми волосами, которые он выжимает, пуская струйки воды вниз, прямо туда, где… Такой умиротворённый, грациозный, точно принадлежащий самому Чёрному Озеру, Малфой похож на русалку-чаровницу из детских сказок, ну, точнее, на русала (русалки-самцы ведь существуют, верно?). Вот только мысли и желания эта «русалка» вызывает совсем не детские. Гарри немного стыдно, что он будто бы снова, как на шестом курсе, следит за Малфоем, тем более, за обнажённым Малфоем, но… выйти сейчас из кустов, как ни в чём не бывало: «О, привет, Драко, как сегодня водичка?» тоже ведь не вариант. Тем более, Гарри сомневается, что смог бы выдавить хоть слово из пересохшей глотки, окажись он ещё ближе к предмету своих стыдных снов. Предмет, не подозревающий, что стал причиной чьих-то моральных и физических страданий, энергично вытирается полотенцем, не мешкая, одевается и спешит к хижине Хагрида. Гарри трясущейся рукой залезает в свои широкие пижамные штаны и, всхлипывая в такт стрекочущему хору кузнечиков, позволяет себе почувствовать, как это было бы, если бы… Под зажмуренными веками сияют светлые волосы, озорные капельки скатываются по расчерченной шрамами груди, серые глаза смотрят с непривычной лаской: «Хочу быть с тобой этой ночью, Поттер, купаться вместе в озере. Хочу плавать наперегонки, брызгаться и смеяться, как беззаботные первокурсники, распугивая глупых рыб. Кричать осипшим от хохота голосом: «Спорим, Поттер, не догонишь?» и уплывать в надежде, что настигнешь, как можно скорее. Хочу сцеловать все капельки с твоего лица, хочу ласкать тебя мокрого, раззадоренного погоней, хочу…» — стон тонет в какофонии ночных звуков — совиного уханья, соловьиных трелей, жалобных вскриков каких-то птиц, названий которых Гарри не знает. Фиолетовые ягоды на том кусту, что послужил укрытием для постыдной слабости национального героя, больше не выглядят пригодными для еды. Гарри пытается привести их Очищающим заклинанием в первозданный вид. Ягоды лопаются и мстительно забрызгивают фиолетовым соком его пижаму. — Что ж, это справедливо, — бормочет Гарри. — Мерлин, как же я жалок. ***** В самые горькие, трудные минуты своей жизни Драко получает поддержку от тех, кого привык презирать, на кого в лучшие дни позволял себе смотреть свысока, с надменной усмешкой, с превосходством, въевшимся в чистую кровь с пелёнок. Как же — где он, и где все эти презренные домовые эльфы, тупоголовые великаны, докучливые грязнокровки и неуклюжие полусквибы, не умеющие толком ни зелье сварить, ни метлу оседлать. Презренные домовики утирали его слёзы, когда он, шестилетка-несмышлёныш, случайно портил важные отцовские документы спонтанной магией (ну разве не весело, когда среди скучных букв и цифр начинают летать кособокие человечки на мётлах?) и получал по рукам тростью со змеиной головой. Привидение уродливой девочки-грязнокровки выслушивало его истеричные излияния на шестом курсе и утешало, как умело — не ужасаясь его падению, не осуждая, не злорадствуя. А сейчас, на самом дне, когда и падать-то дальше некуда, его самым близким другом стал косматый, абсолютно нелепый полувеликан Хагрид, тот самый Хагрид, над которым несносный подросток Малфой потешался столько лет — строя козни, срывая уроки, не утруждая себя элементарными правилами хорошего тона. Не попрекнув ни словечком, не припомнив ни единой каверзы, этот добродушный увалень помог оставшемуся без магии Драко обустроиться в хлипком сарайчике, показал, как постирать смердящую потом и драконьим навозом одежду, как отгладить её тяжёлым, наполненным горячими углями страшилищем-утюгом. Без единой насмешки повёл заново знакомиться с гиппогрифами и не отошёл ни на секунду, пока не убедился, что теперь Драко сможет справиться и сам. Отпаивает едва ворочающего языком и еле передвигающего ноги Драко чаем после тяжёлого рабочего дня, потчует тушёным мясом и байками из своей преподавательской жизни: — И тут энтот, ну… Митчелл с Рейвенкло, засранец почище тебя, Малфой, он, значит возьми да и покажи Пушистику неприличный жест, мол, гиппогриф существо неразумное, какая ему разница — поклон или… Драко прыскает в огромную щербатую чашку, расплёскивая чай, улыбка растягивает губы, а ведь ещё каких-то пять минут ему казалось — он вымотался так, что даже лицевыми мышцами шевелить не в состоянии. Да этот Митчелл с Рейвенкло и впрямь невообразимый идиот! Совсем, как сам Драко на третьем курсе… Ещё одним другом становится Лонгботтом. Тот самый неудачник, вечно всё забывающий и теряющий недотёпа, над которым Драко так нещадно издевался на младших курсах. Теперь никому и в голову не пришло бы назвать Лонгботтома неудачником: всеми уважаемый герой войны, отважный змееборец, да и просто нереальный красавчик (откуда только что взялось?). Шрамы на лице, полученные от царивших в Хогвартсе Пожирателей — брата и сестры Кэрроу — ничуть не портят его, а напротив, придают брутальности и особого мужского шарма, не то что расчерчивающие всю грудь Драко тонкие розовые полосы — вечное напоминание о том, что Поттер никогда не забудет, не простит его ошибок. Даже если бы Драко был сейчас не осуждённым, а обычным студентом, приехавшим вместе со всеми восстанавливать Хогвартс — даже тогда он не посмел бы купаться в озере при свете дня, на глазах у чистых душой и телом, не помеченных злом парней и девчонок. Лишь когда замок погружается в сон, Драко осмеливается насладиться прохладными водами Чёрного Озера. Иногда компанию ему составляет Лонгботтом, допоздна ковыряющийся в своих обожаемых теплицах. Даже в минуты отдыха он, не затыкаясь, вдохновенно вещает о визгопёрках, прыгучем луке, цапнях и прочих ягодках-цветочках, резво пошедших в рост «благодаря твоим удобрениям, Драко». — Знаешь, — глаза Лонгботтома излучают фанатичный блеск, как и всегда, когда он седлает любимого конька, — мне кажется… нет, я просто уверен, что удобрения становятся в разы эффективнее, если драконий навоз при их изготовлении обрабатывается без магии. То есть, совсем без магии, даже без простой левитации. Ты ведь вручную сгружаешь готовые брикеты на тележку, верно? Конечно, верно, ноющая спина и огнём горящие плечи Драко с охотой подтвердят это. — Ты бы видел, как разрослись дьявольские силки! — восторгается Невилл. — Кажется, не сегодня-завтра придётся проредить их «Люмосом Солем». — Ухм, — булькает Драко. — Нет, серьёзно, Малфой, ты молодец. Я рад, что подружился с тобой, хоть мы и не особо ладили раньше. Но всё ведь меняется, правда? Ещё как меняется, Нев. Ну в самом деле, сказал бы кто-нибудь Драко ещё пару недель назад, что гряз… что задавака Грейнджер, забежав в гости к Хагриду, словно невзначай заглянет в сарай для инструментов и пройдётся быстрым «Репаро» по прохудившимся перчаткам из драконьей кожи, по сломанным граблям и покорёженным вёдрам: «Я там кое-что починила тебе, Хагрид!». Ага, будто не знает, что всеми этими вещами пользуется отнюдь не её друг-великан! А в одно прекрасное утро Драко обнаружит на своём рабочем месте специальные суперкрутые огнеупорные лопаты и вёдра, затычки для носа и спрей для одежды, надёжно защищающий от осточертевшего навозного аромата. — А, это? Ну, это тебе того… малышка Джинни Уизли притащила. Этими штуками драконоводы в заповеднике пользуются. А она, ишь, специально ради тебя Чарли упросила. Ну или не совсем ради тебя, кхм… Ой, я ить не должон был этого говорить, вот дуралей старый, котелок-то мой не варит уже! — Что не должен был говорить, Хагрид? Ради кого Уизли сделала это? Хагрид?! — Ась? Пойду-ка я проверю, как там мои тыквы. Эх, забот с этим огородом! И лишь знаменитый герой с Драко Малфоем никогда и словечком не перекинется. К Хагриду заходит только, если точно уверен, что его ненавистный враг в это время возится с навозными кучами. Раньше Драко мог ненароком из-под надёжно занавешивающей глаза чёлки уловить мимолётный взгляд в свою сторону. Наверное, следил, не замышляет ли отмазанный им от Азкабана недруг чего-нибудь злодейского. А с некоторых пор и вовсе не смотрит. Даже нарочно спиной сел к слизеринскому столу. Если случается столкнуться при входе в Большой Зал — демонстративно опускает глаза или поворачивается к Грейнджер с внезапно возникшим неотложным вопросом. Убедился, что Малфой сидит тише воды-ниже травы — опасности для Хогвартса не представляет, так что теперь можно со спокойной душой делать вид, что никаких бывших Пожирателей тут и вовсе нет. ***** Несмотря на подавленное настроение, на непроходящую зверскую усталость, юное тело настойчиво требует ласки. Под зажмуренными веками танцуют огненные ящерицы Адского Пламени, зелёные глаза полыхают тревогой: «Хватайся, Драко, держись, придурок, мантикора тебя задери!». Допотопная метла, с Мерлин знает каких времён валявшаяся в Выручай-Комнате, уносит их далеко от замка, от грохота битвы, от осуждающих глаз, злых шепотков — от всего мира. «Наконец-то ты мой, Драко, я так люблю тебя, мой малыш, моя острая Льдинка. Позволь мне…» «Я всегда, с самой первой минуты был твоим, хоть тебе это и не было нужно. Неужели ты думаешь, что я мог бы хоть что-то не позволить тебе? Поцеловать, коснуться, присвоить, овладеть… Нежно, осторожно, точно с хрупкой вазой, так, точно я и вправду что-то значу для тебя, или грубо, без церемоний, по праву победителя — мне всё равно… Да, пожалуйста, Гарри, ммм… сильнее, сожми крепче… быстрее, резче, я тебе не девчонка, герой…» «Такой страстный, такой горячий, разве льдинки бывают горячими? Такой красивый, нежный… Драко, Драко… люблю твоё имя, Дра…». Смятая, неприятно липкая постель безжалостно выбрасывает в реальность, где никто не обнимет его — выпотрошенного, измочаленного болезненным оргазмом, никто не успокоит поцелуями дрожащее в ознобе тело, никто не одолжит свою палочку, чтобы сотворить Очищающее. Что ж, за эти несколько летних недель Драко стал просто-таки экспертом в магловской стирке. ***** Они приходят поздно вечером, стоит Хагриду уехать из Хогвартса на выходные во Францию — в гости к мадам Максим. — Сдюжишь тут без меня, Малфой? Ой, чо ж это я тебя всё «Малфой» да «Малфой»? «Драко» ты теперь для меня, а не Малфой, потому как, на отца своего окаянного ни капельки не похож. Ты уж прости, конечно, он ить папка твой, но человек-то не больно приятный. — Не надо извиняться, Хагрид, и — да, «Драко» звучит неплохо. — Совсем не похож, да. И со зверьём ладишь, и работы никакой не боишься. Признаться, когда меня к тебе Визенгамот приставил — опасался я, что кишка у тебя тонка. Думал, жалобиться станешь, как тогда, с Клювокрылом-то… А оно вон как вышло. Не зря, видать, Гарри-то наш… Ой, не след мне об этом трепаться… — Гарри? Что «Гарри», Хагрид? Жалел, что вытащил меня из лап Визенгамота? Не верил, что я заслуживаю второго шанса? Хагрид?! — Вот я и говорю, пора мне, значит, чумадан собирать. МакГонагалл, храни её Мерлин, дозволила мне портключом воспользоваться. Давай, Драко, не хандри тут без меня, да за хозяйством приглядывай. Оревуар. — Ну привет, Хорёк! — Думаешь, легко отделался? — Поковырялся в дерьме — и тебе простят все твои грехи? Семикурсники. Те самые, что не раз, проходя мимо него в Большом Зале, шипели: «Готовься, Малфой! Тебе ещё предстоит ответить за всё, что ты сделал, пожирательская мразь! Если бы не такие, как ты — Колин сейчас был бы жив!» Драко откладывает в сторону лопату и, медленно разогнув спину, поворачивается лицом к своим противникам. Их трое, и у них при себе, разумеется, имеются волшебные палочки. Трое вооружённых палочками волшебников против одного, лишённого права до конца исправительных работ использовать магию. Что ж, Драко не впервой терпеть боль: Тёмный Лорд никогда не скупился на изощрённые наказания. Он ожидает Жалящих, мучительной щекотки, зудящих фурункулов, возможно, даже «Круциатуса» — подростки прекрасно знают, что осуждённый никому не посмеет пожаловаться. Чего Драко точно не ожидает, так это того, что его, как на четвёртом курсе, подкинет в воздух, сожмёт, скрутит, расплющит — а на землю он шлёпнется грёбаным белым хорьком. — Отличная работа, Малькольм! — хохочут товарищи последователя Грозного Глаза. — Не зря МакКошка поставила тебе «Превосходно» по трансфигурации. — Все мои мучения стоили этого момента! — скалится Малькольм. — Ну что, Малфой, повторим упражнения, которым научил тебя профессор Грюм? Под одобрительное улюлюканье приятелей подонок принимается подкидывать хорька вверх. Каждое шмяканье несчастного тельца о землю встречается бурным восторгом. Но негодяи не учитывают одного: Драко больше не тот растерявшийся, слабый четырнадцатилетка, достоинство которого на глазах у всей школы растоптал пожиратель под обороткой. Он через многое прошёл, многое пережил — и не собирается задёшево продать свою жизнь. Шваркнувшись в очередной раз с высоты, он молнией кидается на своего мучителя и вцепляется зубами ему в ногу. Тот, взревев от боли, отшвыривает зверька и с силой пинает его ботинком в живот. Дальнейшее Драко слышит словно сквозь толщу воды. — Мерлинова срань, Малькольм, кажется, он сдох! — Точно, не дышит! Дружище, ты убил его, грёбаный ад, ты убил Малфоя!!! — Нам конец. За такое точно светит Азкабан, и плевать, что эта мразь была Пожирателем Смерти. — Через пару часов заклятие трансфигурации выветрится, и Хагрид обнаружит тело Малфоя. Проклятая тварь, сам виноват — нечего было кусаться… Что дела-а-ать… — Ребят, тихо, я кажется, придумал! — Давай, Уэйд, не тормози, покажи, на что способны рейвенкловские мозги! — Короче, ребят… Я тут подумал… — Мерли-ин, не тяни, придурок… — Нет тела — нет дела — верно? — Ты что, всерьёз считаешь, что мы сможем избавиться от тела? Его же в два счёта найдут с помощью магии, даже если мы испепелим его «Инсендио». Да и след от «Инсендио» авроры вычислят на раз! — Вы как хотите, а я труп закапывать не буду! — кажется, автора этой фразы мощно выворачивает наизнанку. В нос ударяет резкий запах блевотины, перебивающий даже ставший почти родным аромат драконьего дерьма. — Не надо никого закапывать, — успокаивает гениальный рейвенкловец, — мы не будем дожидаться, пока Чары Трансфигурации перестанут действовать. Где-то тут у Хагрида пасутся гиппогрифы. — Ну и? — тупят паникующие подельники. — Вы как вообще зачёт по Уходу за Магическими Существами сдали, кретины? Чем питаются гиппогрифы? — Хорьками? — медленно доходит до кого-то. — Точно, дохлыми хорьками! Уэйд, ты — гений! — А то! — в голосе рейвенкловца звучит гордость за свой факультет. — К тому времени, как вернётся Хагрид — его любимый Клювокрыл уже будет сыто отрыгивать комочки шерсти. Что касается Малфоя — все решат, что он попросту сбежал, не выдержав унижений и тяжёлого труда. ***** Гарри снова не спится. Весь вечер он то достаёт, то снова прячет Карту Мародёров. Точка с именем «Драко Малфой» прочно обосновалась в загоне для гиппогрифов, и вот уже больше двух часов не двигается с места. Когда Гарри, наверное, уже в десятый раз разворачивает пожелтевший пергамент и обнаруживает, что точка и поныне там — его охватывает смутная тревога. Что Малфою делать так долго в загоне у гиппогрифов? Допустим, Драко решил на ночь глядя почистить его, хотя обычно он убирается там по утрам — Гарри знает малфоевское расписание наизусть. Может… Грёбаный ад, может, Драко снова, как на третьем курсе, чем-то задел нежные чувства Клювокрыла или, не приведи Мерлин, сидящей на яйцах Пушинки? Может, он лежит там, истекая кровью, не в силах сдвинуться с места и отправиться за помощью? Ведь у него даже нет палочки, чтобы наложить Исцеляющее! И Хагрид, как назло, в отъезде! Влекомый дурными предчувствиями и всё возрастающим беспокойством, Гарри, как был, в пижаме, выбегает из спящего замка и со всех ног несётся к опушке Запретного Леса. Вломившись в загон, впопыхах кланяется сонным, подозрительно косящимся на него гиппогрифам, недоумённо оглядывается по сторонам… Драко нет нигде. Пушинка всполошённо и сердито клокочет, когда Гарри пытается подойти поближе к её гнезду. Беглый осмотр территории не увенчивается успехом, Гарри разворачивает Карту, и его брови в изумлении ползут вверх: точка с именем «Драко Малфой» по-прежнему прямо в левом углу загона, там, где установлены кормушки и кучкой свалены уже слегка подванивающие хорьковые тушки. Впрочем, одна из этих тушек выглядит совершенно свежей: белый хорёк с розовым носиком лежит чуть поодаль от своих почивших собратьев — совсем, как живой. Кажется, он даже ещё дышит. Постойте, белый хорёк?! — Фините! Пушистое тельце взлетает над землёй и кружится волчком, вытягиваясь, увеличиваясь в размерах, превращаясь в худое, долговязое юношеское тело, облачённое в грязный рабочий комбинезон. — Драко! — Гарри бросается на колени, приподнимает голову лежащего без сознания парня, в страхе вглядывается в бледное лицо. От шока он даже забывает, что владеет Заклинанием Левитации и вполне в состоянии трансфигурировать носилки из валяющихся повсюду коряг — вряд ли Клювокрыл и Пушинка будут сильно против. Гарри с трудом поднимает всё ещё не пришедшего в сознание Драко на руки и ковыляет со своей драгоценной ношей по направлению к замку. Возможно, придётся потревожить ночной покой мадам Помфри. Однако очень скоро до Гарри доходит, что он вряд ли быстро донесёт до замка «принцессу», весящую почти столько же, сколько и он сам. Вспомнив старый добрый Турнир Трёх Волшебников, командует: «Акцио — «Молния»! — и вскоре по воздуху к нему уже скользит верная метла. Они снова летят вдвоём, как тогда, в Адском Пламени, только теперь Драко заботливо усажен впереди, и Гарри бережно обнимает любимое, такое желанное и недоступное тело руками, пытаясь запомнить, навсегда впечатать в память, каково это — держать в объятиях Драко Малфоя. ***** Драко приходит в себя от того, что прохладный ночной ветерок дует ему прямо в лицо. Почему-то он летит верхом на метле, а за талию его крепко держат чужие руки, на одной из которых безошибочно угадываются застарелые шрамы-буквы: «Я не должен лгать». «Предсмертная галлюцинация!» — догадывается Драко. Умирающий мозг генерирует фальшивые образы, похожие на те, что являлись в мечтах и сновидениях. — Поттер, — шепчет Драко (помирать, так с музыкой!) — сегодня мы займёмся любовью в воздухе, прямо не слезая с метлы? Ну а что — во сне чего только не бывает. Поттер-галлюцинация вздрагивает: — Ч-что?! Метла опасно кренится вбок, едва не сбросив их обоих на землю. — Твоя фантазия неистощима, Гарри, — Драко еле шевелит губами, бока и живот нещадно болят, даже дышать выходит с трудом, поэтому тон не получается таким игривым, как он задумывал. Наверное поэтому Поттер за спиной Драко застыл истуканом, и только крепче вцепился в него. — Ты мог бы для начала поцеловать меня, — подсказывает Драко. Может, когда эротический сон, наконец-то, наберёт обороты, ноющая боль во всём теле чуть отступит? — Поце… поцеловать? — сипит Поттер. — Дра… Малфой, кажется, перед тем, как превратить в хорька, нападавший сильно ударил тебя по голове. Не волнуйся, мы уже прилетели в замок. Слезай с метлы, вот так, осторожно… Сейчас я отведу тебя к мадам Помфри, и она проверит тебя Диагностическими Чарами. Идти не получается, потому что Драко снова теряет сознание, и Гарри несёт свою «принцессу в бреду» на руках до самого Больничного Крыла. ***** Гарри рвёт и мечет. Повинуясь вспышке его стихийной магии, подушки летают по спальне, извергая перья и пух. — Гарри, дружище, — Рон сплёвывает на пол попавшее в рот крошечное белое пёрышко, — ты не можешь просто взять и заставить всех предъявить тебе для проверки свои палочки. Это противозаконно, на это требуется разрешение, если не от Аврората, то хотя бы от МакГонагалл, да и что это нам даст? Заклинание-то не запрещённое — семикурсники весь прошлый год превращали друг друга в животных, это же входит в экзамен по трансфигурации. — Мне всё равно! — рычит Гарри, и ботинки с носками вихрем пускаются кружить по спальне, сталкиваясь с изрядно похудевшими подушками. — Эти уроды хотели убить его! Они превратили его в хорька, избили и оставили умирать в кормушке для гиппогрифов среди кучи дохлых… — Гарри, пожалуйста… мы найдём этих ублюдков. Вот увидишь, Гермиона обязательно что-нибудь придумает. А сейчас давай попробуем поспать, твой любимый хорёк у мадам Помфри как у Мерлина за пазухой. В Больничном Крыле ему уж точно ничто и никто не угрожает. — Мой лю… Кто?! С чего ты взял, что я люблю… — Ай, да ладно тебе, Гарри, — машет рукой Симус. — Все знают. Не то чтобы ты усердно пытался скрыть этот факт. — Мы все поможем тебе искать этих уродов, — обещает Дин. — Моя Джинни ждёт-не дождётся, когда вы с Малфоем, два идиота, наконец-то признаетесь друг другу. — Ч-что? — тупо повторяет Гарри. Кажется, события этой ночи плачевно сказались на его словарном запасе. — И когда мы отыщем их, — подаёт голос Невилл, и это вовсе не его обычный, спокойно-рассеянный тон, — то я лично, вот этими руками закопаю их в драконье дерьмо. Без всякой магии. ***** Гермиона действительно, как и всегда, находит решение. С помощью умницы Терри Бута и Луны Лавгуд с её нестандартным мышлением, Гермионе удаётся соединить волшебные свойства Карты Мародёров, Омута Памяти и Маховика Времени. Не проходит и трёх дней, а ребята уже собираются в гостиной, чтобы всем вместе посмотреть, чьи имена показывала Карта Мародёров в окрестностях хижины Хагрида в прошлую пятницу после ужина. И — вот оно! Компания семикурсников, возомнивших себя судьями, мстителями и палачами, решивших использовать имя погибшего Колина Криви, чтобы оправдать банальную школьную травлю. Невилл сдерживает своё обещание, щедро макая перепуганных задир в свежий, дымящийся драконий навоз. Гермиона, зловеще ухмыляясь, накладывает Чары Стазиса на свисающую лохмотьями, прожжённую одежду бедолаг, чтобы смрад не выветрился как можно дольше. — Полагаю, их ещё не скоро пустят в их факультетские гостиные, а уж тем более — в спальни, — размышляет Луна. — Ну, это не так уж и страшно — ночи в августе тёплые, небо — звёздное, может, им даже повезёт услышать пение бундящих шиц. Со дня на день у этих удивительных созданий начнётся сезон активных брачных игр. — Кажется, у нашего Гарри с Хорьком тоже скоро начнётся этот самый сезон, — под нос себе бормочет Рон. Гермиона пихает его под рёбра, но и в её глазах пляшут озорные смешинки. ***** Гарри и Драко сидят у Чёрного Озера, робко поглаживая ладони друг друга и… молчат. Каждый из них боится спугнуть неосторожным словом, движением, касанием то, что зарождается между ними. Что б там ни думали не в меру развесёлые гриффиндорские парни, которые свистят и игриво двигают бровями, стоит Гарри вернуться с вечерней прогулки в спальню — у них с Драко всё пока ещё не зашло дальше невинных, но напрочь вышибающих дух поцелуев. Они так долго шли друг к другу, что подождать ещё чуть-чуть, позволить себе привыкнуть, подстроиться, созреть — не такая уж и сложная задача. Просто касаться бёдрами, просто смотреть в звёздное небо вдвоём, просто дышать друг другом… А для всего остального у них ещё будет целый тёплый август, целый спокойный учебный год, целая жизнь.