среди дыма из труб и вечерних домов
13 июля 2023 г., 01:30
Примечания:
никаких диванов
Это не голод блудного сына, Но вожделение андрогина И ― что еще страшней и безбольней ― Утрата друга.
© А. Н. Миронов. Осень андрогина: «Вот и опять я забиваю сваи…»
Вэш уважает его решение, чуя смрад смерти вокруг держащегося молодцом Вульфвуда. Николас словно прямиком с рубенсовского полотна, далекий, берущий свою судьбу в свои же крепкие руки; кто такой Вэш Паникёр, чтобы забрать у друга последнюю волю? И ведь Вульфвуд справляется — лучше, чем мог бы подумать. Представление для одного Вэша, забыв, что там недалёко Мисс Мелани, детишки, еще кто-то. Каратель — продолжение его руки. Это была его битва, и он победил… по-своему. — Хохлатый, я тебе бренди торчу, — чуть шатаясь возвращается Николас, и, щелкая по носу Вэша, который смотрит в никуда, отчаянно думая «что дальше?», предлагает: — Выпьем? — Ха-х, конечно! — Вэш очухивается, судорожно кивает и в спешке бежит к распластавшемуся на полу Ливио (Разло?). Закидывает тяжелое, широкоплечее тело на себя, кряхтя и сопя. Голос выходит наигранно надрывным, чтобы отвлечься самую малость от «сейчас». — Только куда е-е-го? — Да брось Плаксу здесь, чего ты, — Вульфвуд повел подбородком вбок, разминая челюсти с легким щелчком. — Эн-нет, он же твой друг, да? Ты уже как-то говорил, что не хотел бы снова его терять. Кто знает, как ему мозги промывали в «Око». — Мне же не промыли, — Николас нетвердым шагом направился в сторону городка, на что Вэш окликнул его и предложил идти в другую сторону: он помнил, что там был никому не нужный домик среди пустошей. Вульфвуд гортанно закашлялся и развернулся, пошаркивая мыском ботинок. — Ты — другой случай, — раздался голос Паникера. Больше Николас спорить не стал, лишь махнул рукой и подобрал свой собственный каратель, оставив три чужих в песке, на ходу пеленая свое оружие. Времени… на самом деле, его было достаточно на раздумья и кажущиеся бесполезными, но такие важные действия. Вульфвуд думал, что у него все закончится быстрее и хуже, а не в компании дорогого напарника. Он явно не мог даже представить, что они успеют забежать в паб, отнести бессознательную тушку Ливио в пыльное помещение, неаккуратно выбивая калитку из сетки рабицы, ступая за загороженную территорию, в чей-то дом, который Вэш знал в своем прошлом, и даже переодеть Николаса в свежее. Последнее оказалось целым испытанием: к коже прилипла одежка, и Вэш потеснил нерадивого в душ. Вульфвуд прикурил, сидя на скользкой плитке кабинки, а Паникёр, стоя на коленях рядышком, осторожно, так, чтобы ненароком не потушить его сигаретку, обмывал водой его рубашку и щипал за ткань, отрывая от тела. Влажная одежда облегала его торс, штаны — мускулистые бедра, а под сидящим Николасом в смыв утекала коричнево-красная вода. В тихой ванной комнате с тошнотворно желтым светом лампочки пахло сыростью и чем-то ещё. Чем-то, что напоминает человеческий страх. — Николас? — прорезал молчание учтивый голос Вэша, смотря на застывшего Вульфвуда, что просто расслаблялся под струей воды, чувствуя, как утекает помимо грязи и его страх перед неизбежным. Стрелок переместил руку с душем на волосы друга, на что тот лениво подставился и откинул голову назад, выпуская последнее облачко дыма в воздух и кидая бычок на мокрый пол. Вода собралась у него в уголках треснутых губ, но Вэш старался туда не смотреть вовсе. Слишком бледные для живого. Николас облизнулся и протянул руку, чтобы взлохматить волосы Паникёра в привычном жесте, а потом выключил воду, поднялся на ноги и стянул рубашку через голову. — Лохматый, не вижу радости на лице, — обратился к нему святоша, переключая внимание от насущного, — Мы же сейчас бухнем! Хорошенько. А ты выглядишь так, будто нам пятновыводителя вместо бренди налили, подписав: «Дженеоровского производству, специально для урбанофилов». В чём дело? — Нет, нет, ничего… Стоп. Джене-что? — Вэш невольно представил вкус мыломойки и весь передернулся, — Фу, ты ужасен! И в таком случае я урбанофоб, — хмыкнул он, поднимаясь следом. — Пошли, Ву-Ву. За это прозвище Николас огрел его увесистым шлепком по затылку. Вэш захихикал, искренне, осматривая открывшегося топлес Николаса. На теле Вульфвуда не было видимых травм — это внушало надежду.* * *
На кухне хлопья вместо закуски, два пустых рокса и бутылка терпкого. Вэш сидит и стучит пальцем по столу. Дышится, на удивление, легко, и даже почти не чувствуется ярмо переживаний за напарника на плечах. «Тук-тук. Тук-тук-тук»: барабанит себе же по нервам, сверля взглядом дверь и дожидаясь Вульфвуда. В комнату сначала вошел неподвижный и терпкий аромат табака, шлейф его запаха. Следом был слышен крик: — Ну что за хуйня! — после были ругательства, шум, грохот, будто уронили что-нибудь тяжеленое. Шорох, как кто-то волочит ноги по полу, щелчок, как зажигается свет в сумраке коридора, спрятанного за пазухой маленького мира в виде дома у черта на куличиках. Сейчас Николас был на удивление неуклюж и мил, когда завалился в кухоньку в одежде Вэша. — Тихий ужас, — констатировал Вульфвуд, с отвращением на лице стоя в черной водолазке и тесных ему в бедрах и ягодицах штанах. Вэш положил локти на стол и подпер голову рукой. Оценивающе глянул, нахмурился и поджал губы, протянув «хм». Николас подыграл: покрутился и прошел внахлест, как по подиуму. Паникёр жадно осмотрел его ягодицы, которые тот оттопырил, и показал большой палец вверх. Он откинулся на спинку стула, сглотнул слюну и постарался сделать свой голос как можно ровнее и нейтральнее, когда его пожирала вопиющая нежность. — Во! Красавец, модель, аполлон, как ален делон. — Да ну тебя, — Николас снова не понял странных фраз Вэша, которых тот явно нахватался еще во времена жизни флагмане «Seeds» или «Дома», и завалился на стул напротив. Схватил стакан, переставив ближе к бутылке. — Наливай! Он комфортно раздвинул ноги и несчастная облегающая ткань затрещала. — Эй, эй, эй, эй, — затараторил Вэш, услышав звук его рвущихся штанов. Голубые глаза округлились, когда он прикинул, сколько будет стоить новый комплект в нынешних условиях практически полностью потерянных плантов по производству тканей… — Если задницу отъел, то снимай брюки! Живо! …Вульфвуд гортанно заржал и послушался, расстёгивая ширинку и стягивая тесные ему (и самую малость самому Вэшу) штаны, бросая их на пол под стол, оставаясь в мятом неглиже с пятнами крови, впитавшимися в резинку и чуть ниже. — Лучше, хохлатый? — промурлыкал он. Вэш медленно, не пряча интерес, мазнул взглядом по его коленкам, по ляжкам с жесткими волосками, по белеющим шрамам от пуль и легким растяжкам на смуглой коже, а потом поднял свою одежду с пола и расправил, оценивая ущерб. Он разочарованно застонал, увидев стрелку на боку. — Ты ужасен, Вульфвуд! Они стоили целое состояние, — стрелок сложил брюки и встал, чтобы убрать их на подоконник. Все это не имело смысла: Вэш и так, самостоятельно, часто в передрягах портил одежду, а плащ его раз в, наверное, тысячный был перештопан. Он просто выделывается, на что Николас без зазрения совести пожал плечами и развел руками. — Я предупреждал. Вэш плеснул в стаканы бренди и они чокнулись. — За здравие, — сказал он тост. — За упокой, — подхватил Вульфвуд с расслабленным выражением лица, делая пару глубоких глотков и мигом закашлявшись от градуса. Вэш же выпил, не поморщившись, за один присест. Его мучила вина. Это было прощание без обета, без крещения и без проклятий. Вэш словил себя на мысли, что подобная смерть была бы и его мечтою: рядом с близким. Николаса будто ударило электричеством по вискам. Он задумчиво посмотрел в свой напиток. — Что за крепкая и быстродействующая срань? — Какая была, — пробормотал Вэш, подливая себе еще и стараясь расслабиться, чтобы позволить опьянению растечься по его телу. Но не получалось, как раньше; из-за его природы то был контролируемый процесс, а сейчас… даже не хотелось. И молчит, а не лучится. Будто на грани был он сам, а не Николас. — Ну что мордашку состроил несчастную? — пожолкло и тихо шикнул Вульфвуд, пряча лицо на момент, поднося стакан к губам. Он плохо понимает печаль и скорбь во взгляде вечно молодого, долгоживущего Вэша, но именно его боль ранит в ответ, ведь он знает, что вызвана она именно его оплошностью. Обычно Вульфвуда раздражал его повседневный нездоровый оптимизм, даже если часто напускной, но сейчас отчаянно хотелось видеть любую радость Вэша, а не ширившуюся тоску. Николас залпом допивает виски, ставит посудину на угол и перегибается через стол, чтобы взять чужое лицо в свои руки и уже громче, настойчивее, но неожиданно умоляюще сказать: — Ну не грусти, Христа ради. Вэш кладет свои ладони поверх чужих рук и прижимает к своим щекам сильнее. — Прости, я… — он ловит чужой взгляд, будто старательно пытающийся высверлить дырку в его голове, своим, и на миг отводит его, прежде чем прикрыть глаза и подставиться под легкие поглаживания костяшками по скулам. — Прости. — Я не просил извиняться, Хохлатый, — Вульфвуд тяжело выдохнул и хотел убрать руки от Вэша, но тот словил их за запястья, прежде чем его пальцы обхватили их под ладошками, чтобы притянуть ближе. Паникёр прижался губами к фалангам указательных пальцев Николаса, на что тот проморгался, будто желая проверить, не пустынный ли мираж перед ним, и фыркнул, позволяя тому выпустить накопившуюся нежность довольно сумбурно, хаотично целовать, чмокать, гладиться губами о кожу. — Я должен был прийти раньше, — обиженным тоном шепчет Вэш, выцеловывая тыльную сторону кистей Вульфвуда. Это было странно: Капелла верил, что он не достоин дотрагиваться этими руками до чистого, светлого. Был ли Гуманоидный Тайфун таким же чистым, как сироты из приюта? Николас поспешно выдернул руки от его губ, но примирительно запустил их в волосы стрелка и зачесал их назад, чтобы тот не дай Боже не подумал, что ему было противно. Он хотел было сесть на стул обратно, но застыл в полусогнутом состоянии, услышав следующие стеснительные бормотания Вэша. — …Ты заслуживал целый мир, Николас. Вульфвуд и до этого был дерганным от того, что сейчас лишь остаток действия лекарств и сплошной адреналин поддерживал его жизнь, но после столь странной фразы в прошедшем времени он сдавленно застонал и уселся на место, а нога спустилась в нервный пляс. Николас помял свое обнаженное колено, успокаивая тремор, думая: «Ну не дурак ли он?». Вслух же мявкнул неловкое: — Спасибо? Вэш подарил ему улыбку и обхватил рокс двумя руками, разглядывая блики на стекле. Что ж, все как обычно. Лист на ветру, не прилипающий ни к месту, ни к людям. Кажется, его прикосновения отдавали слишком личным и выбивали почву из-под ног у медленно краснеющего Вульфвуда. Удручающе, но ничего не поделать. Постукивание босой ноги о пол — звук слегка напрягающий. Вэш подлил ему бренди и продолжал улыбаться, но на устах будто застыло немое «что дальше?». Николас был ослеплен его улыбкой и в мутных опьяненных крепостью алкоголя глазах промелькнуло восхищение чужой искренностью. Они чокнулись. — Ты ж' собир’ешься дальше в путь? Пр- Против Найвза и всей херрни, — невнятно произнес Вульфвуд, бултыхая в стакане жидкость и испытующе смотря на Вэша. — А тебя быстро развезло, — пожмурился тот в ответ, кивая и наклоняя голову ниже, поддаваясь вперед на локтях, которые упер в стол, чтобы Николас в очередной раз то растрепал, то зачесал его волосы, играя с ними пальцами с задумчивым видом на лице. За считанные минуты в голове Вэша зародились, поселились и сдохли несколько десятков идей, но реальность, как ей и велено, разрушила все ожидания: он всего лишь вспоминал молитву. — Тогда-а… Путь и истина сый, Христе, спутника ангела… рабом твоим? Луце и Клеопе во Еммаус путешествовавший, сшеству… и ныне смиренно молим Тя, владыка пресвятой, — он не мог вспомнить и намешал несколько молитв в одну кашу. Вэш внимательно слушал, умиляясь, но ни черта не понимая потворствовал. — Твое бо есть, еже милостиво и спасая раба твоего Вэша Паникё-ёра, и Тебе славу воссылаем с безначальным твоим Отцом и с Пресвятым и Благим твоим духом. Ныне и присмо, во веки веков. — Браво, не стоило, Николас. Аминь. — Аминь. За всю жизнь, переполненные мором, войнами, интригами, смертями и изредка всяким хорошим, никогда ранее сегодняшнего Вэша настолько сильно не грызла совесть и скорбь. — Прости, — повторяет он. Николас возмущен и порывается к нему, чтобы огреть оплеухой, но, вставая со стула, чуть не падает — вовремя опирается на стол — и поднимает другую руку, останавливая Паникёра, когда Вэш так стремительно стремится к нему подхватить, что роняет собственный табурет и уже оказывается на расстоянии шага, застыв с вытянутыми руками и рассеянным выражением лица. Вульфвуд качает головой, мол, «ничего». И смотрит, не мигая, глубоким взглядом в пустоту. В свою смерть. Вэш не выдерживает, его пожирала вина и опустошение; он подходит, пальцами касается подбородка умирающего напарника, поворачивает лицо к себе, заставляя смотреть в свои глаза. Они чувствовали дыхание друг друга на коже: так близко. Взгляд его слезливый, полный нежности, неописуемо огромной, сносящей волной. И он был родным. Он манил. Пленил. И руки снова все также протягивал, выглядя сущим дураком. Вульфвуд подался вперед. Упал в руки стрелка и прижался к уголку его губ своими губами — промахнулся, растяпа. Обдал терпким дыханием бренди и табака. Из Вэша вырывается смешок, он ухмыляется и целует в ответ, но отчего-то по-детски, сладко чмокая и отстраняясь от губ, хоть и кончик носа все еще касается чужого, легонько погладился из стороны в сторону. Он закрыл веки, а глаза Николаса блуждают по его лицу, зачарованный, околдованный. Капелла не назовет то, что чувствует, любовью, но это уже пугающе близко к чему-то большему, чем симпатия, и сложнее, чем вожделение. Он берет Вэша за ладони, сжимает, скользит по предплечьям вверх, размыкает губы и целует страстнее, правильней, щекоча его гладкую кожу своей щетиной. Руки перемещаются по его плечам, ключицам, идут ниже, по груди, по бокам, чтобы найти свое место на чужих бедрах. Вульфвуд поворачивает его спиной к столу, толкает, приподнимает и усаживает — чужие ноги с готовностью обвивают его поясницу и прижимают ближе, а руки утягивают в крепкое объятие. Не успел Вэш податься вперед, прося продолжение поцелуя, как его голову откинули пальцами за подбородок и поцеловали шею, коротко и горячо, прикусив бледную кожу, всасывая ее губами, оставляя долгосрочный след, пока пальцы Николаса впиваются немного болезненно в ноги. Влечение к удовлетворению чувственности. Вэш ворчит, точно сварливый кот, и отодвигается на столе чуть назад, садясь удобнее. Смотрит с полуулыбкой-полуоскалом, прижимая кулак к нижней губе. Счастливый. Вульфвуд поправил выбивающиеся пряди его волос назад и переглядывался в ответ исподлобья. Недолго длились их гляделки. Вэш притянул его ближе к себе, заставил придвинуться вплотную. Это выбило из Николаса полурык-полустон. Он раздраженно поморщил нос и повернул голову вбок, уклоняясь от чужих губ; все в нем такое двойственное. Вэш зацеловывал его щеки, ключицу, подбородок, вслушиваясь в тяжелый звук вдохов и выдохов. Наверное, это воздух был раскален от жары пустыни — ведь почему у двоих так сперло дыхание? Он без веса всех людских проблем, хочется вдыхать полной грудью, но не надышишься. Они оба потянулись друг к другу одновременно. Вульфвуд перехватил Вэша за шею, целовал терпко и крепко, сминая его губы своими — в ответ получал горячий ответ, всю неуемную страсть ехидства, сбивающую с толку. Ни гнева, ни тревоги, ни чувства приближающейся смерти, лишь язык, ласкающий второй, от которого задыхаешься каждый раз, будто в смертельной хватке сладкой судороги. Вэш обхватывает его запястье и чувствует пульс, как по руке бежит кровь, поддерживающая жизнь и отбирающая ее же столь мучительно медленно. Как стучит сердце. «Тук-тук»: сводило с ума, и клубок чувств распутался и разлился в животе. Отстраняется от губ, снова метится в его руки: целует фаланги пальцев, кисть, слыша победный всхлип — тихий, едва заметный стон, но от чуткого слуха планта он не уйдет. От жара собственного тела у Вэша выступает на лбу испарина. Вульфвуд облизывает свои сухие и горькие от бренди и лекарств губы, не находя во вкусе сладость Вэша. Снова припадает губами к шее Паникёра, а тот запрокидывает голову назад, открывая больше пространства. Руки Вэша блуждают по чужой спине, сминая ткань водолазки в пальцах, пока Николас прикусывает, целует, посасывает, лижет от места под подбородком до яремной ямки, пока не утыкается губами в ворот плаща. Точно. — Ох, бля…блядство, — выдыхает Николас, смотря на сложное строение чужого одеяния. Его язык все еще заплетается, а глаза затуманились пьяной страстью. Паникёр ерзает и чувствует собственным пахом его эрекцию. Мгновенно задыхается и вспыхивает румянцем, но почти сразу расслабляется. «Верно подмечено»: хочет ответить Вэш, но вместо этого выпускает Вульфвуда из объятий и расстегивает пуговицы верхней части плаща. Николас мотает головой, отходит от Паникёра в сторону выхода: закрыть дверь на разваливающуюся защелку. Возвращался, на ходу стягивая с себя чертову водолазку с довольствием, оставаясь в боксерах, которые сейчас будто кололи кожу и казались столь лишними. Он дожидается, пока Вэш выпутается из одежды, отложит в угол стола, отодвигая миску с хлопьями, бутылку алкоголя и роксы, пристально глядя на поднятые, дрожащие великолепные светлые ресницы планта. Время утекает. — Блонди, — томно шепчет Вульфвуд, возвращаясь ближе к нему и помогая стянуть с его ног штаны, — я хочу, чтобы ты меня взял. Вэш едва ли не разразился смехом, но подавил порыв в себе. — Блонди? — переспросил он с интересом, но особо внимание долго не задерживая и не возражая: новое прозвище этим хрипловато-урчащим голосом пьяного Вульфвуда отразилось в нем мурашками по спине и загривку. Паникёр прочистил горло, поддаваясь вперед. — У нас нихрена нет, Нико. — Поебать. Возьми меня, — настойчиво повторил Николас, начиная стягивать с Вэша его трусы. — …ты отбитый, — с восхищением промямлил Вэш, соскальзывая со стола на ноги.* * *
Чтобы не утонуть, нужно расслабиться и позволить себе погрузиться в пучины — ощутить их, распробовать, сделать знакомыми и податливыми. Здесь также, и Вэшу нравится ассоциировать секс с картинами моря, которые он видел на экране, и с водной стихией в целом. И он был бы таким нежно-романтичным и далее, но это было не то, что нравилось Вульфвуду. А дарить ему приятное хотелось больше, чем себе. Компромисс разной страсти найти оказалось не особо сложно: как и в битве, они и в любви были, как слаженный механизм. Вульфвуд укрощает себя жестокого и страстного, как может — порой срываясь на жесткий укус в плечо, оставляя марку под шумное всхлипывание, под «Ах!», охи и вздохи, и под умоляющее «Ву-у…», и под дрожащие ресницы, и под его столь нежные стоны, отчего Николас чувствует потребность дарить любовь: зализывает, целует, проходится кончиком языка, клыками и резцами по старым побелевшим, по свежим зардевшимся, нежным шрамам. Дарил ласку, как умел — как получалось. И Вэш таял в этом, погружаясь в момент еще глубже, уходя под дно. А Николас горит и утыкается носом в его темные волосы на висках, пока Паникёр, придерживая его за бедра и навалившись всем телом сверху, слегка царапая железной пластинкой по чужой груди, двигается, проникая в его анус чуть глубже, застывает и привыкает к тесным, узким ощущениям в неразработанном теле. Кажется, он чувствует внутри него влажное…кровь? Вэш всхлипывает и выходит до головки, чтобы медленно войти снова. Николас под ним чуть дрожит и урчит комплименты на ухо. В уголках глаз — слезы от боли. — Умница, — с томной ленцой опьяненного и похотью, и алкоголем человека бурчит в чужую кожу Вульфвуд, выглаживая рубцы Паникёра на его лопатках, проходя шершавыми пальцами по позвоночнику, сжимая кожу, — умница, Блонди. — Не больно? — уточняет зачем-то Вэш, беря «на пробу» медленный, устойчивый темп. Тяжелый стон на выдохе вырывается у него от того, как тяжело и хорошо это было для него самого. — Сильнее, — просит Николас, закидывая щиколотки на его поясницу, — я люблю это, детка, — вырывается признание. Вэш угукает и ускоряется, кладя два пальца на кожу поверх сонной артерии Вульфвуда, чувствуя его пульс. Толкается жестче. «Тук-тук-тук»: все сбивчивее, как и дыхание возлюбленного. «Тук-тук»: возбуждает все больше, и Вэш обхватывает всей ладонью окончание его шеи, прижимая его затылком к столу, придушивая и смотря на прекрасное лицо, полное блаженства и похоти. Он пахнет смазкой и потом, а не смертью. «Тук»: заставляет кончить, прижимаясь всем телом, и взять чужой член в руку, помогая Николасу, утягивая его в очередной поцелуй до треснутой губы. Тишина заставляет заплакать и размазывать следы чужой спермы по любимому телу под ним в странной попытке осознания.* * *
Прошло время прощаний и тихих, чуть лишь скованных верных объятий. Вэш накрыл его лоб своей рукой и провел ниже, закрывая веки Вульфвуда. Чувство глубокого одиночества, совершенной, беззубой пустоты охватило его в последствии. И, кажется, поддаваться моменту было ошибкой. Но Николас Д Вульфвуд был счастлив — большего Вэшу Паникёру и не было нужно.
Примечания:
никаких диванов, но теперь я дарю вам триггер еще и на столы
