1. ...Ванда знала, что сегодня умрет. — Ванда Максимофф —
3 часа и 58 минут назад
Идеалы, принципы, как вы это ни называйте, в конечном счете не имеют значения. Надо усвоить лишь один урок — все имеет свою цену.
«Адвокат дьявола», Эндрю Найдерман.
От людей нарочито весёлых, переполненных радостью — того и гляди лопнут, разорвутся в клочки, рассыпаясь по округе своими глупыми мечтами и надеждами — часто можно услышать речи о том, что выход есть всегда. Они произносят подобное с неизменной улыбкой и такой восходящей интонацией, что невольно задаешься вопросом о том, кого они хотят убедить в этом больше: того, кто, на свою беду, поделился с ними своими чаяниями, или самих себя? Выход есть всегда. Умная фраза. Нарочито правильная. Кипящая жизнью и какой-то слепой верой. Да, конечно, выход есть всегда. Вот только цена этого выхода может быть настолько высока, что вот это «есть всегда» приравнивается к отсутствию выхода — именно тогда словоохотливым и переполненным радостью людям приходится столкнуться с жестокой действительностью, ведь большинство не готово заплатить назначенную цену. Если у человека есть совесть и принципы… если человек следует лишь путем слепящего света, как истинный праведник… он сдастся. Ванда же всегда была невообразимо далека от праведного пути, отметая в сторону все необыкновенно тошнотворно-красиво написанные жизнеутверждающие речи, за которые так отчаянно цеплялись все остальные. Она змеей проскользнула в чужой мир героев, где её не ждали, куда её не звали. И этот мир стал нерушимой клеткой, в которой пол — это битые стекла, а каркас — раскалённый металл. И она танцевала на этих стеклах с высоко поднятой головой, с не сходящей с губ улыбкой, как проклятая, обезумевшая от боли и жара с осознанием того, что этот первобытный танец — всё, что ей остается, если она не желает лишиться гротескной маски добродетели… собранной из тех же осколков, которыми устлан пол: по одному осколку на каждый случай, пока внутри тлеет желание однажды разломать прутья, и заставить весь этот мир танцевать под мелодию её струн. И если приходится сотрудничать с дьяволом, то потому, что иногда только он один открыт для сотрудничества. Тусклый свет луны, пробивающийся сквозь снежные облака, ласкающий сухие ветви спящих деревьев, рождал причудливую, мрачную в своих ломаных линиях, роспись на девственно белом снегу. Холод, собирающийся в мириады белоснежных крупинок, рассыпался перед Вандой Максимофф слепящими отсветами. Под холодным и пронизывающим ветром, что своим свистом создавал уникальную мелодию, поддерживаемую стонами и скрипом дрожащих ветвей и танцующими в вихре снежинок, девушка казалась чем-то естественным — тени ветвей и вовсе будто бы тянулись к ней по белому полотну снега, связывая, напитывая силуэт дрожащими, неверными тенями, и стоило ей его коснуться, как они обращались первородной и стылой тьмой. Это было всего несколько дней назад… а казалось, что бесконечно давно, словно в другой жизни.«…я лгала, принесла много страданий за свою жизнь… нет в мире такого зла, которого я бы не совершила!»
Заснеженные горные хребты, замерзшая гладь озер, застывший во времени поток рек — именно так знаменует свое начало канун Дасюэ в том же Китае. Снежные бури, тяжелый снег, пробирающий до самого нутра холод… в это время они становятся предвестниками богатого урожая в следующем году. После него наступает Дунчжи. Но Ванду не волнуют предвестия, урожай, Дунчжи, она очарована именно Дасюэ, который обращает землю в нечто непостижимое, бесконечное прекрасное, неповторимое. Но Ванде больше не ступить в зимние сады, не сыграть в снежки со своими, не ощутить, как под ногами хрустит снег, как мороз приятно колет щеки. Слишком поздно. Это её последний Дасюэ.«Но я спасала… помогала… протягивала руку в час нужды…»
Казалось, еще вдох назад их ладони соприкасались. Но мрак сомкнулся, подводя свою фатальную черту.
«Хоть раз я просила награды или поощрения?.. А мне… теперь мне даже не дадут шанса просто жить?»
Ванда знала, что сегодня умрет. Для подобного знания не было каких-либо особых в своей монументальности причин. В конце концов, она была далеко не слаба и не глупа, а если сталкивалась с превосходящей силой, то всегда можно обернуть эту самую «силу» против ее же владельца, в чем тоже была весьма искусна. Но она видела предвестия надвигающегося на неё рока, слышала клацанье оголодавшей пасти Костлявой, готовой сомкнуться на её шее. Она знала, что умрет. Знала, что это произойдет именно сегодня. Но всё равно оказалась преступно не готова увидеть страх в глазах собственных детей. Она хотела не этого. Не этого. Это, наверное, казалось до смехотворного правильным, особенно тому же Стиву, что до последнего цеплялся за спасительную тень своих принципов и идеалов, отчаянно не желая выходить на свет, открыть пропитанное фальшью лицо. Готов был накрыть своим телом проволоку, чтобы товарищ смог пройти? Смешно. Именно это сделал Старк, тот, кого Роджерс обвинял в неспособности сделать подобное, а сам бросил всех хаосе ради себя и своего счастья. Словно все так и должно было быть с самого начала. Хотя ещё несколько лет назад Ванда бы всячески отрицала подобный исход, считая его абсолютно неправильным, даже ошибочным. Скажи ей кто-то еще тогда, к чему все придет, она бы одарила этого глупого человека нечитаемым взглядом, приправленным неизменной вежливой улыбкой. Когда все это началось? Несведущий скажет, что правильным ответом будет… «когда случился раскол Мстителей»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос в корне не верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Ванда и не обратила внимание, упустила тот момент, когда все ещё можно было переиграть. И все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самой себя. И когда сильные руки сжимают её в безжалостном, дробящем кости, смертоносном объятии, запирая её во тьме, она осознает, что ей не сбежать. Под ногами идет трещинами действительность, рассыпаясь никому ненужными осколками, которых если коснуться — лишишься пальцев. Её неостановимой силой затягивает в Бездну. Удушливая злоба льнет к её коже роем саранчи бесчисленных сожалений, божественной карой, сжигающим все на свете адским огнем. Она умирает. Жарко. Так невыносимо жарко. Жар исходит из её нутра? Горит ли она сама? Или все вокруг объято пламенем? Ванда не знала. У неё впервые за долгое время не было ответа. Казалось, что пламя вздымается неукротимой стихией, лаская её своими языками, обещая ей вечность агонии, когда кожа оплавится, стечёт с костей вместе с бесчисленными масками, созданными им личинами, подобно растаявшему воску, оставляя ничем не защищённую, пропитанную неистребимым страхом смерти суть. Но это будет лишь началом — огонь хлынет внутрь, опаляя гортань. Этого еще не случилось, но Ванда знает, что будет так. В один бесконечный миг она проживает сразу несколько жизней. В одной с неё заживо сдирают кожу, в другой ей ломают кости, оставляя жалкой безвольной, запертой в своём изломанном теле, куклой, где-то её пожирает дикое и ненасытное пламя, а где-то неумолимо тонет, чувствуя, как ледяная вода заполняет лёгкие, не оставляет и шанса выплыть, сделать спасительный вдох — по одной на каждый осколок, наказание за её многоликость. Безжалостная насмешка. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Это была её собственная кровь. Кожа, раскалённая жаром столь близкой преисподней, не познаёт спасительной влаги её слёз — они испарялись, так и не успев покинуть опаленных век. Этот треск… Треск поистине инфернального пламени загробного мира — именно с этим звуком его жадные и оголодавшие языки сжирали все, что вставало на пути. Ничто не устояло перед этим огнем. Пятки нестерпимо пекло. Боль. Описать ее всегда не просто. Если представлять ее, как нечто физическое, оформленное, то Ванда назвала бы ее обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая — прямо как те сухие, безжизненные черные деревья, которые терзали землю, когда живительная вода больше не питала их. Но самое интересное было не это, а то, что у каждого боль имела свой вкус… по-своему уникальный. Вот только у боли самой Ванды не было вкуса — он был потерян, размыт неумолимым течением времени. Её боль никогда не вписывалась, была лишней — по крайней мере, так ощущалось. Когда она стала таковой? Ответа не было. Просто в какой-то момент боль стала несущественной, обратившись неотступным и незримым спутником её жизни. Прямо как странная и непонятная пометка на полях в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Что значила эта пометка? Для кого и для чего была оставлена? Ненужная никому она имела все шансы кануть в забвение. На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить. Ванда мелко подрагивала. Зубы стучали. Сломанные кости буквально горели, разъедающим плоть, огнём. Она будто лежала в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в неё , пытаясь отхватить от неё кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца. Ванда чувствовала, как жизнь покидала её, как треснувший кувшин, с каждым судорожным вдохом, с каждой каплей крови, что вытекала из тела. Удушающая слабость плотно окутывала плоть. Зловоние бессилия для неё всегда было чем-то недопустимым. Оно затягивало, уничтожало… прямо как сейчас, когда сознание было не в силах оставаться ясным. Её душа… поверженная и растоптанная, терзаемая в горниле пламени загробного мира. Разве это она? Разве таков её конец? Его жизнь должна была быть похожей на расшитые золотом фантазии о семье, что своим блеском скрывали все несовершенства, все огрехи. Но эти золотые мечты обуглились, почернели, утратив блеск, тепло, счастье. И Ванда имела все шансы последовать за ними, повторить их незавидную участь, обратившись никому ненужной угольной пылью, затерявшись в вехах истории, где её собственное имя станет несмешной шуткой, издёвкой, глумливым оскорблением, возвращая ту к истокам, замыкая такое путанное плетение уробороса. Она желает жить. Так нестерпимо и отчаянно — даже после всей той боли, через которую провела её непостоянная плутовка-судьба, даже обожженная гостеприимством безжалостного загробного мира… она так желает жить!.. жаждет все исправить!.. Нехватка воздуха ощущалась острее. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само её естество. Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто первая искра прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота. Огонь был все ближе. Ванда и сама не поняла, в какой именно момент в её голове появилась зыбкая мысль о том… а была ли вообще «Ванда Максимофф»? И эта мысль все крепла. Даже своё собственное имя казалось чужим, почти незнакомым, неузнаваемым, а уверенность в том, что оно когда-то ей принадлежало таяла… подобно залежавшемуся снегу с наступлением весны. Все словно бы ускользало сквозь пальцы — никакой возможности удержать, ни малейшей.Зачем она здесь? Для чего?
Слабость своим зловонием уже нашла своё место в её теле. Её шелест искушающе шептал, что может… стоит сдаться? Зачем она все ещё пытается сопротивляться? Почему? Ведь так было бы проще. Легче. Боль, изнуряющая плоть, терзающая разум… она бы прекратилась. Так… почему не прекратить бороться?Кто она?
Нити мыслей продолжали виться в истощенном разуме, соединяясь воедино, образуя неведомой сложности новый узор, невообразимо крепкий в своих плетениях. И лишь за Вандой был выбор… ухватиться за него или поддаться шёпоту, позволить себе упасть в чёрную непроглядную бездну. Слаба ли она? Нет. И этот ответ в её разуме был стойким и несокрушимым монолитом. Сейчас Ванда не могла даже толком пошевелиться — не было сил. Никаких причин для того, чтобы звучало столь непоколебимое «нет». Но Ванда была уверена, что не слаба, никогда не была слабой.Кто она?
Стена забытья внутри, казавшаяся непробиваемой, незыблемой…пошла первыми извилистыми дорожками трещин.Была ли Ванда?
Она попыталась собраться с силами — первая попытка принять сидячее положение. Собственные икры напряглись. Ноги двигались… медленно и неохотно. Ладони стали опорой, впечатавшись в каменный пол, пока огонь оголодавшим зверем с жадностью облизывал её пятки.Она была.
И… Неудача. Правая нога подвела, неудачно соскользнув, так и не став надёжной опорой.
Всегда была.
Ванда попыталась снова. И снова… тщетно.Есть и будет.
Исполнить задуманное действие, такое простое в своей основе, но сложное в воплощении, получилось с шестой попытки.Кто она?
Алая Ведьма. Ванда Максимофф. Дочь Олека и Ирины Максимофф. И пока дышит… не опустит руки. Не сдастся… пока жива.
Ванда знала, что умрет. Знала, что это произойдет именно сегодня. Но умирать она не собиралась, как и проигрывать. Её оборванная жизнь должна была замкнуть сложную цепочку заклинания и подарить ей шанс начать новую партию. Ванда выживет. Она обратит своё поражение в победу. Сделает для этого все…
«Ванда Максимофф мертва! Да здравствует Ванда Максимофф!»
__________________________________________________
Тепло и сухо. Не горит инфернальный огонь, нет судей, которые бы ждали грешников в пыточных камерах. Ад, но такой далекий от наших представлений. Нет нужды применять какие-то ухищрения, чтобы мучить души после смерти, терзать их до тех пор, пока они не превратятся в пепел. У каждой души свое посмертие, равнозначное совершенным деяниям. Даже Боги не в силах создать клетку крепче и беспощаднее той, что создаёт себе душа на протяжении всей жизни с неподражаемой изощренностью. Не чувствуется даже дуновения ветерка, лишь заблудшие души воют в этих вечных сумерках. Время не властно над этими землями, не имевшими ни конца, ни края. Вместо земли лишь остывшие угли. Вместо зелени, сухие ветки. Единожды попавший сюда, не выберется, не найдёт дороги без дозволения. Это конец пути.
«Здесь есть кто-нибудь? Хоть кто-то меня слышит? Хоть кто-то?..»
Да, все так и было. Голос. Голос, подстегнутый жаждой жизни, пронзил здешнюю могильную тишину — голос души, преодолевшей омут забвения. Сила… она ощущалась, несмотря на дрожь, рожденную страхом, опаленную по краям болью, подобно искусному кувшину, прошедшему через обжиг для обретения окончательной формы, такой необходимой для создания… шедевра.«Я знаю… я знаю, что вы слышите меня!»
Душа отчаянно, с непозволительным непочтением упрямо взывала к пустоте, отринув подступающее небытие. Посылала свой зов. Она, отказываясь угасать, наоборот, разгоралась, мерцая крохотным, едва видным, угольком в безжизненном ничто, пробиваясь сквозь густые и вязкие сумерки. И судьи… слышали этот зов, зов крошечной, но так забавно сияющей… среди множества потухших, сдавшихся несуществованию, угольков …души. Зов настолько громкий, словно та желала дотянуться до самих Богов, заскучавших в своих небесных чертогах.«Вы слышите меня! Слышите! Я знаю это!»
О-о-о… неповторимая симфония грехопадения с аккордами лжи и предательства, преисполненная жаждой жизни, голодом до власти, подпитанная завистью, сочащаяся разъедающей всякую добродетель болью, но объятая тонкой вуалью света, неведомо как устоявшей — от звучания этой смелой, отчаявшейся души так и хотелось наполнить здешнюю могильную тишину нечеловеческим хохотом, вцепиться в эту нить света, отнимая ее без какой-либо жалости и сострадания, лишь для того, чтобы узреть с праздным интересом, как вся та тьма, скопленная еще тлеющим угольком внутри, пожрет себя сама и уничтожит. Один из судий, встряхнув исполинскими вороньими крыльями, устремляет взгляд сотни круглых золотых глаз к другому, и чувствует… его праздное любопытство, искру, так давно покинувшего их интереса. Но сам не делает первого шага — наблюдает, выжидает, словно не уверен до конца. А тысячи паучьих лапок, выскользнувших из разинутого бездонного зева рта второго судьи, уже плетут тонкое кружево паутины — бесчисленные лапки сталкиваются друг с другом, выполняя виртуозную, тончайшую в своей искусности работу… их шорох пронзает мертвое ничто, разносясь на многие мили вокруг. — Это так непристойно… так порочно… неописуемо сладко… запретно… — паук уже не таится, его слова звучат с неприкрытой насмешкой. Он неспешно дегустирует греховность души, которая лишь чудом сохранила свою целостность, вертит ее лапками, подобно въедливому оценщику, неспешно, чувствуя ее страх, смешанный с отчаянием, что сладко перекатывается на его языке. Судья с вороньими крыльями подбирается, видя неприкрытый интерес другого, замирая неподвижной статуей, продолжает наблюдать за душой, что смогла призвать к себе сразу двух судий. Делить разовое развлечение с кем-то? Стоит ли подобного хоть какая-то душа? — Ну, здравствуй… Ванда Максимофф… Ты завершила заклинание, прошла испытания… — звучит шепот паука, под звук которого Ванда наверняка могла ощутить прикосновение паучьих лап, но… не к телу, а к тому, что таилось много глубже. — Стоит тебе пожелать, мы обратим день в ночь, сладостную истому в невообразимое страдание, ложь в правду… за разумную цену, конечно… Паук плёл свою паутину, пропитывая каждую нить влекущими речами, но ворон слышал иное… правду, что крылась в отзвуках его речей: «Я проткну твою нежнейшую кожу своей иглой. И медленно истерзаю твою сладострастную душу, наслаждаясь каждой каплей ее агонии.» Но кто осудит заскучавшее древнее божество в этой могильной тьме из скверны, стылого холода и смерти? Как давно они не встречали душу, способную к борьбе? Сколько веков прошло с тех пор, когда они слышали последний зов? Души гаснут, подобно грошовым свечам, едва успев попасть на порог Диюя. И что им, порожденным бескрайним ничто бессмертным сущностям, заточенным в этом мраке безвременья остаётся?.. Неустанно искать все новые, отказывающие угасать угольки, играться с ними до тех пор, пока их тлеющие алым сколы не погаснут окончательно, погружая все обратно в недвижимый безжизненный мрак. Так много… непростительно много слабых, безвольных душ, смиряющихся со своей участью. Таких хрупких, таких слабых, тихих, ничтожных, не способных привлечь внимание судий хотя бы за мгновение до того, как погаснуть. Они звучат звенящей пустотой. От них разит скукой и бесполезностью. И если раньше души смертных, закалённые безжалостностью мира, горели хоть немного дольше, то сейчас, изнеженные и обласканные, подчас они даже не загорались, сразу теряясь в бесконечности пустоты. Людской аппетит к неге стал воистину необъятен, хотя так было всегда. Их эго достигло непостижимых размеров. Смазывая свои убогие мечты собственной жадностью и алчностью, они не замечали, как неотвратимо гниют изнутри.
«Пока дышу… не опущу руки!»
Душа звучала все громче, увереннее, не лишаясь при этом своей надломленности, надрывного отчаяния и чарующих ноток страха, который тоже никуда не исчез. Это дразнило, влекло. Ворону хочется насмешливо каркнуть хтоническим многоголосием козодоев, что душа уже давно не дышит, но, кажется, в этот раз он оказался недостаточно проворен, и ему придется отдать развлечение в ловкие паучьи лапы, которые оказались быстрее его собственных птичьих когтей. Или нет?.. — Так хочешь жить… вернуться к истокам, чтобы переписать историю… зашла столь далеко… — все же заговорил ворон под тихий аккомпанемент из шелеста собственных перьев. — Но готова ли ты заплатить цену? — Тебе всего-лишь нужно отдать две крохотные части своей души… — кружево паутины слов другого судьи, затягивается всё туже, еще немного… и из неё будет не сбежать. — Все, что тебе нужно… так это отречься от двух воспоминаний… мы их выберем сами… Посмотри, сколь мы щедры… — елейно тянет паук. — Мы не отнимаем у тебя всю память целиком. Лишь две маленькие, незначительные её частицы. Если отдашь нам их нам, уплатишь цену, тогда… мы даруем тебе твой второй шанс, который столь отчаянно жаждешь… Душа замирает на несколько мгновений. Её свет чуть угасает, пока тысяча паучьих лапок гоняет её меж собой, как драгоценную жемчужину, праздно рассматривая со всех сторон. — Ну, же… решайся! Чего стоят два осколка памяти, особенно в сравнении с шансом на новую жизнь, а? — соблазняюще шепчет паук. — Песчинки времени в обмен на будущее. То самое будущее, которое у тебя могло бы быть, будь жизнь к тебе чуть-чуть добрее…«Я хочу жить!»
— Какой ненасытный ребенок… — тянет впечатлённый ворон. — Запомни, что ты не в праве исправить всё, что пожелаешь. Каждое изменение имеет последствия… и свою цену… На душе, лишь чудом сохранившей свою целостность, появился первый скол, потом второй. Два осколка — крохотные обманчиво незначительные — рассыпались пылью, навсегда оставшись в этих сумеречных землях, в то время как остальная душа отправилась на новый круг, дабы всласть развлечь обитателей чертогов безвременья…Алая Ведьма. Ванда Максимофф. Дочь Олека и Ирины Максимофф. И пока дышит…не опустит руки. Не сдастся… пока жива.
«Ванда Максимофф мертва! Да здравствует Ванда Максимофф!»
Примечания:
Чтобы помочь продолжениям выходить быстрее, можете подарить монеты. Это помогло бы продвижению некоторых фанфиков.
Чтобы не теряться, подпишитесь на мой телеграмм канал.
Там будут не только оповещения о выходе новых глав, но и дополнительные материалы к фанфикам.
https://t.me/+CrKnUjTC9n43ZDNi
https://boosty.to/virlem - я на boosty.
Буду вас ждать!
