За окном весна

      Это, наверное, была третья пачка сигарет за день. Так можно и рак лёгких заработать, иссушить легкие в два черных листа, продырявив червиво. Было бы иронично. Очень. Они разделили бы почти одинаковую смерть.       Микаса закашляла, надрывно, хрипло. Горло начало болеть и тошнота подступила прямо на кончик языка. Почему ничего не помогает, черт возьми?!       Злость вскипела в жилах. Скомкав сигарету в месиво, пропитав ладонь запахом табака, Микаса откинула голову на подушку. Успокоиться? Она давно не спокойна, несмотря на равнодушный, безразличный вид. Микаса горит. Каждый день и неотрывно. А это слишком больно, настолько, что слабость вселилась внутри окончательно, окрепла там корнями. Остаётся только рубить.       Март не принес с собой тепла, которое так ждала Микаса. С весной пришли ветра и дожди. Грозы. Микаса смелая девочка, крепкий орешек, но гром по ночам ее пугает до мурашек.       За окном льется дождь, но Микаса все равно поднимается и уходит на улицу.       Остаётся только рубить.       Нацепив поверх грязных шорт его большую куртку (удивительно, его запах не пропадал), она пошла в сторону магазина. Колокольчик звякнул, когда дверь открылась, и Микасу на миг ослепил слишком яркий свет потолочных ламп. Она зажмурилась, потерев глаза, и двинулась меж рядов. Вообще-то Микаса не собирается смотреть остальные продукты, но нельзя, чтобы о ней подумали, как о пьянице. Впрочем, какая разница?       Микаса взяла бутылку пива. Остановилась, задумавшись, и взяла ещё два. На наверняка.

***

      Голова раскалывается, когда звонок звенит в третий раз. Кто-то весьма настойчивый и упрямый. Микаса, хватившись за голову, идет в прихожую. Она чувствует себя так, будто по ней проехался камаз.       — Ну наконец! — говорит Армин и врывается к ней, когда Мика открывает дверь. — Я думал, ты не дома.       — Теперь я каждый день дома, — Микаса идет на кухню, по пути разговаривая с Армином.       — Вижу, — бормочет Армин, кидая категоричный взгляд на грязную квартиру, на полу которой валялись окурки и пустые бутылки. Как будто местный алкаш заночевал. — Слушай, ты в порядке?       Микаса уже привыкла слышать этот вопрос по тысячу раз. «Микаса, ты в порядке? Микаса, с тобой все хорошо?». Ей хочется горько рассмеяться из-за глупости людей, их наивной слепости, но она лишь обычным тоном отвечает, что с ней все хорошо. И плевать, что это большое вранье.       — Да. Почему ты спрашиваешь?       — По тебе это не видно.       Микаса улыбается. Армин единственный, кто действительно видит ее насквозь. Прямо как он.       — Я стараюсь держаться.       — Извини за честность, но стараешься ты плохо. Господи, да ты когда в последний раз в зеркало смотрелась? Что за вид? Что за беспорядок дома? Хватит себя уничтожать! — вдруг вспылил Армин, слегка покраснев до кончиков ушей от бурного порыва эмоций.       Микаса застыла, не верящими глазами глядя на Армина. Его слова — эта правда — ранили, будто нож в сердце. Закапала кровь, полились соленые слезы по впалым щекам.       — Прости… Прости! Прости, — зашептал Армин, виновато опустив глаза.       Это было жестоко и сурово. А Микаса ещё не окрепла после случившегося. Слабачка ведь. Всегда таковой была.       — Ты прав, — хриплым голосом сказала она и села рядом на диван. — Ты абсолютно прав.       — Я не хотел, — Армин бережно сжал ее руки.       — Но сделал.       — Да.       Как часто люди жалеют, что прошлое нельзя вернуть. Если бы это было возможно, никто не возвращался бы в настоящее или в будущее. И как сложно иногда людям держать язык за зубами, а некоторым наоборот — сказать то, что так необходимо, то, что обязано вырваться наружу.       — Мика, я люблю тебя, понимаешь? Поэтому мне больно видеть, как ты себя загребаешь заживо, — Армин подумал, попытался подобрать осторожные слова, чтобы не ранить подругу сильнее, но в итоге решил говорить из сердца. — Я понимаю, что ты хочешь забыться. Но так это не работает.       — Мне не нужен психолог, — ответила Микаса и слегка ухмыльнулась.       — Нет, не нужен, — тихий голос Армина прозвучал расстроенно и обречённо. — Давай хотя бы помогу убраться? Лишние руки тебе точно не помешают.

***

      Когда-то Микаса читала в одной книге, что от горя возможно умереть. И если это правда, то лучше бы она скорее умерла, думалось в голове. Микаса потеряла себя, когда Эрен сомкнул веки, когда его тело погрузили в глубокую яму и запечатали грязной липкой землей. Если бы Мика не участвовала на похоронной церемонии, она бы продолжала верить в то, что произошедшее было лишь очень злой шуткой Эрена; он бы появился меж деревьев, в черном костюме и сказал бы веселым голосом, что все было забавной игрой.       Без Эрена не было смысла жить. Это стало главной причиной самоуничтожения. Зачем, почему, когда? На эти вопросы не имелось ответов и вряд ли найдутся.       Микаса хлебнула из бокала вина, безразлично глядя на танцующих. Саша, напялив шапочку именинницы, хохотала вместе с Конни. И глядя на них, Микаса едва сдержала себя от эгоистичных мыслей по типу: «Какого черта они веселятся, когда Эрена с нами нет?».       — Рад тебя видеть, Микаса, — Жан, в черном опрятном костюме, оказался рядом и сел на свободный стул.       Микаса в ответ молча кивнула, глотнув еще спиртного.       — Как ты себя чувствуешь?       — Отлично.       Двадцать. Сегодня ровно двадцать раз ее спросили об этом. Удивительно, но Эрену никогда не нравилось это число. «Какое-то оно странное», всегда говорил он, улыбаясь этой глупой мысли. Микаса едва сдержала злой, горький смешок. Подавила, утопила внутри водопада застывающих слез.       — Не хочешь потанцевать? — Жан протянул ей свою широкую ладонь, продолжая улыбаться ей, как маленькой плачущей девочке.       Вообще-то она хотела его отшить, толкнуть в крепкую грудь, чтобы провалился долой. Но Микаса страдалица. Она делает все ради собственной боли, считая, что заслуживает это полностью.       Молча протянув ему свою руку, Микаса поднялась, поправляя складки шелкового красного платья.       Жан взял ее за талию, притягивая ближе, и Микаса укусила щеки. Она не думала, что ей будет настолько неприятно. Но в то же время странное чувство дернулось внутри, словно дернулась струна, вот-вот угрожающая лопнуть, оставив звонкий писк. Что же творится внутри нее? Словно мутная вода, что не хочет очиститься ради чужого взора.       — Наверное, тебе это говорили сегодня много раз, но ты как всегда прекрасно выглядишь, — Жан продолжал улыбаться, а Микаса смотрела на него ледяными глазами. Почему это его не отталкивает?       — Спасибо, — сухо произнесла она и отвела глаза в сторону. Нет, сегодня ей никто не говорил, что она прекрасно выглядит. — Давай отойдем?       Удивлённо подняв бровь, Жан послушно последовал за ней, когда Микаса взяла его за руку и потащила в коридор, а затем свернула в темный угол, где никто не мог их увидеть. Жан лишь непонимающе молчал. А Микаса… она не знала, что творит и зачем. Она просто делала.       Ее глаза, напоминающие сталь, впились в яркие зрачки Жана. И тогда Жан понял, прочитал всю боль, что бушевала в ней. Но все еще не мог заставить себя двигаться. Микаса осторожно коснулась его губ, затем смелее и смелее. Ее действия стали быстрые, порывистые. Она переплела их пальцы и влажными губами целовала Жана. Слезы стекали с ее лица, как морские жемчужины. Редкие, чудесные.       — Хватит, — Жан схватил ее руки и заставил остановиться. Он смотрел на это зареванное лицо, приоткрые губы и не мог поверить, что это она.       Резко прижав к себе Микасу, Жан закрыл глаза. Ее пальцы крепко держали его пиджак, а из груди рвался всхлип. Вот что ей было необходимо.

***

      Нельзя было понять, алкоголь так повлиял на Микасу или сумасшествие, что терзало ее несколько месяцев. Но, проснувшись утром, она испытала сильный стыд. Однако когда она вышла в гостиную, место стыда заняло отрезвляющее удивление: Жан убирался в помещении, в том же вчерашнем костюме, но потрепанном и пропахшем сигаретами.       — Не стоит, — Микаса глотнула, когда горло запершило.       — Стоит. Я обещал.       Микаса не помнила ничего, не помнила, чтобы он обещал ей что-то вчера. Но стало приятно, что он без слов заботился о ней. Струна боли лопнула, оставляя после себя лишь далекое эхо.       — Что мы будем есть? — спросила она, направляясь на кухню, чувствуя за спиной теплую улыбку.

***

      Он никогда не приходил к нему не потому, что не любил. О нет, Эрена он любил, как родного. Но слыша разговоры о его состоянии, о запахе смерти и вкусе железа, Жан знал, что не посмеет заявиться к Эрену. Видеть сильного человека ослабшим, умирающим — вот что поистине сложно. И он бы тем более никогда не пришел к Эрену тогда, когда это был его последний день. Пока он сам не попросил.       Микасы тогда не было. Эрен лежал в своей палате, странным взглядом смотрел в окно и думал о чем-то. Жану было страшно спросить: что же творится в голове умирающих? Это действительно страшно.       — Ты пришел, — Эрен мягко улыбнулся, увидев друга.       — Прости, ничего не принес, — Жан сел на стул рядом с кроватью, потирая пальцы друг о друга. Холод невообразимый.       — Мне теперь ничего и не понадобится, — как-то тихо ответил Эрен и затем громко добавил: — Я ведь позвал по делу. Почему ты не приходил?       Этот вопрос поставил Жана в тупик. Растерявшись на секунду, он не нашел, что ответить, чем позабавил Эрена.       — Ты знаешь, почему, — наконец пролепетал Жан, несмело отводя глаза.       — Да, возможно. Я бы, наверное, тоже не смог бы приходить к тебе. Знаешь, оказывается умирать страшно. Я чувствую, что сегодня все закончится.       — Эрен…       — Жан, — Эрен склонил голову набок, слеза блеснула в уголке его глаз. — Обещай, что присмотришь за ней.       Жан не хотел ничего обещать. Ему хотелось закричать, чтобы Эрен пришел в себя, выздоровел и заботился о Микасе сам, а Жан бы снова до боли скрежетал зубами от зависти, ощущая себя глупым неудачником. Но всё это лишь неосуществимые надежды, им нет места быть. Глотнув давящий комок в горло, Жан выдохнул.       — Обещаю, Эрен.