Пачка сигарет и молочный шоколад

      Они знали, чего хотят. Они отдавали себе отчет в том, что принадлежат к разным мирам, что находятся на разных вершинах пищевой цепи. Один разрушает, другой спасает. Один жаждет крови своих врагов, другой плачет над ранами друзей. Они знали, что их не поймут. Они не были достойны друг друга, они были по разные стороны войны. Каждое утро и каждую ночь они осознавали последствия своих поступков. Они видели, как их следы, оставленные на теле друг друга, отражаются на близких им людях. Наспех нанесенные укусы, покрасневшие засосы за ухом или на ключицах перед встречей, припухшие губы, взъерошенные волосы после сеанса беспорядочных поцелуев и ласк чужих рельефных мышц и упругих ягодиц, на которых заживали раны от кнута. Они это понимали, и это их не волновало. Они питались неутоленной страстью к друг другу, и пока они получали от этого удовольствие, их не волновало мнение окружающих и то, что это неправильно. Они по разные стороны конфликта, они на разных социальных ступенях, они отличаются по сущности. Один убивает себя изнутри, другой вредит себе извне. Они меняются ролями только в четырех стенах своего убежища, там они могут не скрывать себя друг от друга. Каждый из них чувствует боль партнера без слов, и этого достаточно. Молчание — это то, с чем они научились мириться, молчание больше не сопровождается одиночеством, и это стало их спасением. Десятки раз они терялись на своем пути, столько же раз вставали на ноги и продолжали идти навстречу неизвестности. И вот однажды их пути пересеклись, один слушал, другой говорил без умолку. Судьба назначила им встречу, а они, как простые слуги, подчинились ее воле.       И так за годом в год.

***

— Я вспомнил, где увидел тебя в первый раз, — они, потные после неустанного секса, лежали, прижавшись друг к другу, на матрасе, с которого сбросили испачканные простыни и накрылись тонким одеялом. — Это было на первом году средней школы, ты с друзьями ошивался возле моего любимого круглосуточного магазина, — молодой человек с голубыми глазами поднялся с груди партнера, не отрывая взгляда от курящего мужчины, — должен признаться, — сказал он, усаживаясь на матрас и натягивая на себя большую часть одеяла, не оставляя ничего на обнаженном теле другого мужчины, но это его явно не смущало, — тогда ты показался мне симпатичным, как и сейчас, ты курил эти вонючие сигареты и смотрел куда-то, но не на своего собеседника, — не услышав ответа на свои сказанные слова, юноша приблизился к чужому уху. — При-е-ем, — чмокнув губами по ушной раковине, он отодвинулся.       Докурив последнюю сигарету из пачки и бросив ее на пол, где лежала опрокинутая пепельница, Ханма лег на бок и, подложив ладонь под голову, уставился на запутавшегося в одеяле паренька. — Идиот, — усмехнулся мужчина. — Я всё слышу, — вытащил голову из кокона юноша. — А я громко сказал, — не стесняясь своей наготы, он согнул одну ногу в колене и слегка толкнул храм из одеяла. — Почему ты спрятал от меня свое тело? Я не говорил, что мы закончили, — Ханма потянул незанятую руку к краю одеяла, желая сорвать это средство массовой защиты с хрупкого тела. — Ммм, — шлепнув по чужой руке, голубоглазый надув губы и наиграно состроил грустное лицо, — нет, мне кажется тебе пора остановиться, — проведя краем языка по истерзанной нижней губе, а затем зажав ее зубами. — Ханма-кун, — прошептал имя парень. — Смотрите-ка, какой мне достался гадкий утенок, — медленно приподнимался Ханма с нагретого места, — мне казалось я уже ощипал тебя и отжарил как следует, — нагнувшись к довольному лицу младшего, Ханма изобразил наигранное удивление, которое с каждым произнесённым словом испарялось и проявлялась его ухмылка с выпирающими клыками, а глаза его казались золотыми вместо желтых. — Но, видимо, стоит оставить его на огне ещё. — Хм, я бы не был так уверен, — он неторопливо откинулся назад, потянув за собой мужчину с помощью невидимого поводка, — может быть, для начала проверим, готова ли она внутри? — распахнув одеяло, голубоглазый потянул за поводок и остановил своего тигра, поставив ногу ему на грудь, — может быть, она слишком набита, чтобы нормально приготовиться, — он провел пальцем по мягкому прессу и проследил его вниз, где с его бедер капала вязкая сперма. Собрав немного на кончике пальца, юноша поднес испачканную фалангу ближе к открытому рту и с голодным видом облизал палец. Губы юноши затрепетали, когда он вытащил слюнявый, но чистый палец изо рта. — По-моему, ты недосолил начинку, Ханма-кун — с ухмылкой откинул голову назад и указал на свою промежность тем же пальцем, Такемичи. — Тогда я должен переделать его, не могу же я остаться без ужина, верно, Такемичи? — схватив ступню, Ханма резко потянул ее в сторону под стоны мальчика. Протекающая дырочка без труда встретила его язык. Его собственная сперма внутри юноши обволакивала норовистый язычок, хлюпающие звуки после каждого толчка отдавались в ушах. Рука, запутавшаяся в его волосах, настойчиво давила на затылок, побуждая просунуть язык глубже и вычистить всю сперму из дырочки, чтобы следующие пару часов наполнять эту ненасытную утку начинкой, которая не вытечет в течение следующих двенадцати часов, и на этот раз он точно проконтролирует её готовность. — Хан-мм-ааа, — Такемичи закинул свои проворные ноги на плечи партнера и сомкнул икры вместе за его шеей. — Ещё, ещё, так хорошо, Ханма!       Татуированные руки легли по обе стороны от колечка мышц и растянули кожу вокруг него, открывая более широкий доступ к чувствительной зоне. В этот момент искры в глазах Такемичи превратились во взрывающиеся звезды, а крики, срывающиеся с его губ, поглотили стены. Капли пота скатились по его маленькой груди, а ощипанные соски снова набухли. Такемичи накрыл один из сосков ладонью и стал тереть его между пальцев.       Глядя из-под ресниц на состояние юноши, Ханма был заворожен открывшимся его взору зрелищем. Такемичи прикрыл глаза, пощипывая свои маленькие соски и вздрагивая от малейшего трения. Его впалый живот трепетал при каждом всхлипе и вздохе. На мокрых ресницах блестели прилипшие к ним кристаллики влаги, которые Ханма готов был слизать с раскрасневшихся щек. Кончик его сладкого языка высунулся, чтобы смочить сухие губки, которые кровоточили при каждом укусе Ханмы. Такемичи не знал, что он делает с рассудком Шуджи, в его руках был поводок от самого дикого зверя, и он еще не научился его контролировать, но, как говорится, «всему свое время». — Ахх, кха, как, — Такемичи открыл глаза, наполненные влагой, — как хорошо, — Их взгляды пересеклись. В глазах Ханмы заплясали черти, и Такемичи застонал от дикого вида своего мужчины. Сильнее надавив на затылок мужчины и крепче сжав его ноги, Такемичи не думал о том, чтобы задушить его между ног - это, наверное, было бы не так ужасно, как умереть от руки другого мужчины на поле боя. Царапая чувствительные соски, по его разгоряченным щекам катились хрустальные слезы, а большие глаза преобразились. Ханма издал рык, словно невидимые цепи удерживали его между ног нуждающегося в помощи мальчика, не давая ему наделать бед, и сейчас ему хотелось наброситься на шею мальчика и выпить его кровь, чтобы оставить на его груди свои отпечатки, которые вскоре расцветут во всей красе.       Пока Такемичи нуждался в его поцелуях, Шуджи, тем временем, почти закатывал глаза, наслаждаясь мягкими стенками ануса, старающиеся зажать его язык и не отпускать. Он впивался ногтями в гладкую промежность, и от криков сверху ему не терпелось сделать мальчику еще больнее: грудь вздымалась, а член уже налился кровью. Покрасневшая головка выдавала его возбуждение, и ему хотелось натянуть свою пташку на член и извергнуть в нее всю сперму, а потом вставить в растянутое отверстие пробку с его инициалами и смотреть, как Такемичи, краснея от стыда и возбуждения, готовится к встрече со своими друзьями. — Ханма! — с именем мужчины Такемичи кончил себе на живот. Ноги ослабили удавку на шее Ханмы и упали в подставленные татуированные руки.       Сейчас.       Вытащив язык, Ханма выпрямился, поцеловал внутреннюю сторону подрагивающих бедер парня и усмехнулся. Его глаза горели золотом, грудь гордо выпятилась, ноздри раздувались при каждом выдохе, втягивая запах секса и спермы. Если бы у Такемичи оставались силы, он бы не отодвинулся от Ханмы, а притянул бы зверя к себе и позволил бы мучить себя, пока тот не утолит голод. — Ханма, — Такемичи хныкал, протягивая руки к широко ухмыляющемуся мужчине, — ко мне, — мальчик мягко приказал, и в груди Ханмы пронесся радостный гул. — Слушаюсь, моя уточка, — скользя языком по клыкам, он наклонился к лицу своего особенного мальчика, — и повинуюсь.