Когда это происходит.

      Он спускается.       Каждый шаг — дробь по каменным ступеням от каблука на ботинке. Он спускается, а плечи его расправлены и напряжены, словно там, в подвале, случится смертный бой. Может, и так. Это ведь, что говорится, «как посмотреть», для Армина там и вправду смертный бой, очередной, не первый, и окончится он, как всегда, поражением для обеих сторон.       Колыхается огонь факела на стене, покой его потревожен порывистым шагом. В отместку он кривит тень Арлерта, удлиняет руки-ноги, делая его похожим на страшного монстра. И кажется, будто так оно и должно быть, дескать, с кем поведёшься… и прочее, прочее, несомненно мудрое и поучительное. Ведь всегда вокруг Армина были чудовища. Полные злобы, плюющиеся пламенем ненависти, они были и задирами из Шиганшины, и насмешливыми кадетами, и, разумеется, титанами.       Сейчас он тоже спускается к титану. Не каждый монстр — титан, но каждый титан…       Едва ли. Энни — человек, не монстр. Армину очень хочется так думать, но не никак не выходит. Здравый смысл об руку с рано обретённой осознанностью не позволяли ему запереться в гранитных стенах отрицания. Держать крепко, пальцами веки раздвигать и заставлять: смотри, смотри, вот оно, реальное, не обманись.       Когда это происходит, посчитай до десяти.       И Армин честно считал. Медленно, как положено, от одного к десяти, не упуская ни циферки, как не упускает он ни детали из картины мира.       Он спускается. Размеренно, но неторопливо, будто на собственную казнь.       Хотел даже принести ей цветы. Маленькие жёлтые соцветия на тонких стебельках, много-много. И ведь почти дошёл до места, где они растут, небольшая полянка, укрытая деревьями. Но развернулся и поплёлся прочь, ведь, в самом деле, какие ко всем чертям цветы? Их можно вручить на свидании, но его полные скорби походы в подвал едва ли можно назвать свиданием; их дарят по праздникам, однако для Армина это скорее траур; и, в конце концов, их кладут на могилы.       Но Энни Леонхарт не мертва.       Вот он, с пустыми руками, но до краёв переполненным печалью сердцем предстаёт перед ней. Вместо приветствия — долгий взгляд сквозь веки, под которыми наверняка мечутся голубые глаза. Армин смотрит точно в них, будто толща кристалла ему не помеха. Будто он может одними лишь глазами раскрошить булыжник в крошки. — Здравствуй, Энни, — шепчет он и опускается прямо на пол перед ней.       Арлерт молчит, словно девушка вот-вот ему ответит, но на деле лишь подбирает слова. Когда знаешь, что ответа не последует, все они почему-то враз тяжелеют, обвисают в глотке мёртвым грузом, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только глотать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, в попытке сказать хоть что-то.       Когда это происходит, просто посчитай до десяти. — Надеюсь, всё это время ты слышишь меня, иначе выйдет немного глупо. Я хочу верить, что навещая тебя, я навещаю Энни Леонхарт, а не просто тело в камне, понимаешь?       Уверен, ты знаешь, сколько тайн привнесла в жизнь Разведки. Только…       Горло сдавило. Армин жмурится и мотает головой — светлые пряди хлестают по щекам. Не может. Не может выдавить и слова обвинения в сторону безмолвной Энни. Понимает, что имеет право, что заслужила, каждое слово, сказанное в ненависти солдатами Легиона она заслужила сполна. За доверие, рассыпавшееся под ногами Женской особи, к той, кто в этой особи сидела. — Я чуть было не принёс тебе цветы, — зачем-то говорит, и смущённая полуулыбка трогает его губы. — Они похожи на тебя, Энни.       Дедушка называл их мать-и-мачеха, даже водил показывать. Они чем-то напоминают тебя. Маленькие и жёлтые. Не подумай, ты не маленькая и уж точно не жёлтая, — Армин протестующе замахал рукой. — Хотя… Твои волосы, вот… А, ну его, — неопределённо закончил он. — У него очень интересные листья. Снизу мягкие и пушистые, это мать. А сверху — холодные и гладкие, это мачеха. Ты похожа на эти листья. Но я не принёс. Пусть кристалл почти и есть твой гроб, но ты ведь не мертва. И я хожу сюда не хоронить тебя.       Лицо Энни безмятежное и чистое, будто под печатью лёгкой дрёмы. Вот-вот она разомкнёт веки и смерит его привычным равнодушным взглядом, покажет свои холодные гладкие листья.       Жизнь идёт своим чередом. Там, в городах за стенами, люди продолжают следовать каждый своей судьбе, сталкиваются, разбегаются, рождаются и умирают. Они сейчас там, и жизнь для них совсем не поменялась — кто-то, и таких много, понятия не имеют, что скрывается внутри их самых главных защитниц, какую гниль хранят в себе Мария, Роза и Сина. Нужные люди — такие, как Энни — научили их доверять. Научили, но и внушили слепую религиозную веру, а ведь она — это совсем другое. Знаете ли вы, бесчисленные посетители церквушек, кому все ваши молитвы? Чьими ушами драгоценная Мария-Роза-Сина внимает вам?       Вот огибает столики хорошего, дорогого ресторана мальчишка-официант с растопыренными ушами. В руках у него — миска с салатом, а на лице — бесстрастное и вежливое «на сегодня для вас я тот, кто с улыбкой выслушает все претензии касательно какой-то несусветной ерунды, принесёт свои извинения, а после, сидя в сортире, в который раз будет выбирать между деньгами и петлёй». Он нечаянно, правда, без всякого умысла, дёрнет рукой с бокалом вина и оставит на платье неприятной клиентки пятно, что не смоется уже никогда. Он отмщён.       И ему, Армину, будто бы тоже хочется мстить. На мгновение эта мысль касается разума краем крыла и исчезает, оставляя после себя только вопрос, а нужно ли? Нужно ли проливать вино на дорогую ткань?       Когда это происходит, сосчитай до десяти. Сосчитай и пойми, что десять — это слишком мало, чтобы успокоиться. И когда это происходит, снова сосчитай до десяти. — Как ты думаешь, Энни, нужно ли и мне пролить алкоголь на чьё-то платье? Не слабость ли это, а если да, то имею ли я вообще право назвать себя солдатом? В этих вот церквушках, в которых молятся на серый камень и в которых я никогда не бывал, люди слушают проповеди пасторов, с искренней верой обращаются к женскому лику, наречённому Марий-Розой-Синой. Все они, даже те церковники, что ходят по городам, все они теперь один — пастор Ник. Вы наверняка оба храните ужасные вещи внутри своей головы, да?       На пути к Энни Армин не раз натыкался на офицеров, раза два даже сталкивался с Ханджи, и когда это случалось, он разворачивался и уходил. Он не хотел, чтобы и единая душа узнала о его странных попытках достучаться до заключённой в кристалл Леонхарт.       Однако, каждый раз попытки достучаться превращались в монолог, бессмысленный поток сознания, отравленного предательством и скорбью.       Армин чувствует себя преданным. В обоих смыслах этого слова. — Скажи, Энни. Стоили ли тысячи жизней той тайны, которую ты хранишь? Иногда мне кажется, что лишь я один в силах простить тебя.       Энни хранит безмятежное, едва ли не одухотворённое молчание. И не хочется верить, что именно она — та, для которой он чуть было не принёс цветы — принесла столько боли его друзьям. Ему самому. А он, воплощённый безумец, что-то лепечет о прощении, но нельзя ведь, не прощают такую жестокость, память о ней носят глубоко под сердцем и зарываются под её весом в слой ненависти и скорби.       Но он не ответит злом на зло. Никогда не отвечал. — Когда-то я сказал, что верю, будто ты хороший человек. Я…       не лгал.       И даже сейчас, под аккомпанемент бешеного стука сердца, Армин хочет бить и ломать, доказывать каждому, что Энни Леонхарт, Женская особь и предатель человечества — хороший человек. Но никогда не будет, и в желании себе не признается, потому что неважно ведь оно, то, о чём думает сломленный и преданный (оба значения) мальчик внутри солдата.       И каждый раз, когда чувствуешь, что хочешь простить — ты знаешь, что делать. Раз.       Энни Леонхарт не заслуживает прощения. Два.       Энни Леонхарт — жестокая женщина. Три.       Ты слаб, если думаешь, что она не убила бы и тебя. Четыре… Но ведь не убила.       И вот здесь, в этот самый миг, когда обрывается выверенный счёт, он готов взывать ко всем. К Марии, к Розе, к Сине. Потому что он не может, не в силах совладать с самым ужасным монстром в его жизни. — Знаешь, Энни... Если тебе тяжело, сосчитай до десяти. Это помогает.