Греховность

Она встаёт перед ним на колени и обхватывает ладонью его стоящий колом член. Плюет на него, на свою руку для лучшего скольжения и смотрит призывно Василию практически чёрными от недостатка освещения и жгущего изнутри рёбра желания прямо в глаза. На её плечах и вообще у неё на теле из одежды сейчас были лишь его чёрный плащ в пол да свои ботинки, в свете пламени зажжённых свеч, которые Василий собирался после недавно прошедшей службы затушить, татуировки на крепком подтянутом сильном молодом теле Оксаны светились. Она с кривой усмешкой следила за его реакцией, за его выражением лица и то ускоряла движение ладони по члену, то замедляла его. В моменты, когда Василий был близок к грани, чтобы остановить её, она накрывала его налившуюся кровью головку своими губами, вбирая ту глубже в греховно влажный и по-божественному горячий рот, и он сдавался в плен её объятий и диких идей, за которые можно было смело кару небесную спускать на них прямо здесь и сейчас, в церкви, и после отправлять первым же рейсом прямиком в ад; Оксана наслаждалась тем, как он сдавался, её губы, пухлые, прекрасно туго окольцовывающие его, изгибались в змеиной ухмылке, и она напоминала собой Лилит, первую женщину, соблазнившую первого мужчину на земле. Даже сам Дьявол не смог бы сейчас отвести от неё взгляд. До этого Василий брал её прямо на приходской скамейке в пастушьей позе перед иконостасом (нет бы выбрать место поскромнее, но нет, Оксане захотелось здесь и сейчас, без смены места и лишних расшаркиваний; и не важно, что стыд душил Василия на протяжении всего процесса, когда он даже вскользь сталкивался глазами с деисусным вторым рядом — лучше закрыть, лучше представить, что это происходит не в церкви, а где-нибудь ещё) — устроившись удобнее и глубже, разведя для лучшей опоры колени в разные стороны. Василий помогал Оксане насаживаться на себя, и, господи, как она была в этот момент хороша: рот приоткрыт, бесовские блестящие глаза следят за тем, как его член с хлюпающим от изобилия смазки звуком входит всё чаще в неё снизу, пресс напряжён, грудь трясется в такт тому, как руки Василия направляют её, — сверху вниз, сверху вниз, всё быстрее и быстрее, как на адских горках, — глаза закатываются в один момент на гране пика, как у одержимой, наверх, и Василий оглаживает её ещё сильнее по изгибам тела, рёбрам, бокам, очерчивает большими пальцами тёмные бусины сосков, удерживая в нужном ему положении, когда ладони располагаются на её тазовых костях. Он ускоряется, она насаживается сильнее, скручивающий спазм выбивает из них оргазм едва ли не одновременно — у неё более длинный, у него более короткий, после которого ей приходилось ещё ждать, когда у него вновь встанет. А началось ведь всё с лёгких подразниваний, с шуток про то, что: «о, падре, я была очень плохой девочкой, неужели вы не хотите послушать мою исповедь в самой искренней её форме? Я могу рассказать и, что самое главное, показать, насколько сильно я согрешила». В первый раз Василий её приструнил, чтобы девчонка не шутила о том, чего не понимает, во второй раз, когда Оксана пришла к нему вечером, подозрительно укутанная в забытый у неё на днях плащ (какая там юбка и покрытая голова, вещи для женщин в притворе церкви были проигнорированы нарочно), Василий уже почувствовал взвившееся внутри волнение, которое ощущал практически всегда перед лицом опасности. Как будто пресловутые бабочки просыпались внутри живота. И не прогадал. Ведь когда Оксана перед ним раскрылась, под плащом ничего не оказалось, кроме светящихся фиолетовым цветом тигровых полосок-татуировок, протянувшихся от самой шеи до самого пресса — они будто пульсировали и светились ещё ярче при более детальном рассмотрении. Проглядывали на смуглой коже призывно торчащие тёмные соски да пониже кокетливо подстриженные на манер сердечка лобковые покрашенные в малиновый цвет волосы. Он понимал, что это было греховно, неправильно, ужасно оскорбительно по отношению к Богу и самой идее этого места, в которое он приходил изо дня в день и ожидал прихожан на службу или исповедь. Но в шоком, почти трансовом состоянии рука Василия протянулась вперёд, коснулась тела Оксаны самыми кончиками вмиг похолодевших пальцев, — по прессу сверху вниз, вызывая у неё томительный сдержанный вздох, — а потом, отдернувшись, прижалась к красному, как вода, претворенная в вино, лицу. — Что, падре, инсульт сейчас хватит? — с гадкой ухмылочкой поинтересовалась она у него, эта бестия, нечестивая душонка, суккуб во плоти! — У вас, кажется, даже во время секса на крыше такого красного лица не было, а сейчас вон какое. — Молчи, блудница, тебе самой краски на лице не хватает. Вон, ни кровиночки в щеках! — махнул на неё Василий резко ладонью. — Постыдилась бы при таком своём… — Он оглядел ее жарким стремительным взглядом сверху вниз. — Виде. Оксана подошла к нему ближе, всё ещё удерживая раскрытыми полы позаимствованного у него плаща. — Так, может, добавите мне повод, чтобы она в лице появилась, а? Вот так всё и получилось, что он его ей добавил. Причём не один раз, а несколько. Старая скрипучая церковная скамья едва не развалилась под такой прытью и напором, явно не рассчитанная на столь объемные физические нагрузки. — Вась, а, Вась, ты весь день здесь проводишь и большую часть вечеров, а мне без тебя скучно. Ну вот как мне ещё было привлечь твоё внимание? — оправдывалась уже потом Оксана, когда они сидели вместе на той самой расшатанной скамье, и Василий, положив со скорбным драматичным видом себе ладонь на лицо, не понимал, то ли ему молиться всем святым о избавлении от неё, то ли, напротив, благодарить за такую находку. Ведь с появлением Оксаны в его жизни красок стало на порядок больше, чем было раньше. У него до сих пор перед глазами стояло, как она водила быстро кулаком по его члену, надрачивая его, а потом позволила кончить себе прямо в рот и на лицо. Когда он открывал глаза, видение это не рассеивалось, наоборот, вновь приобретало такие живые краски, что в пору было радоваться началу снижения тестостерона в организме и тому, что он не мог взять Оксану по первому же зову мужской природы сразу же снова здесь и сейчас. Говорят, церковь — это женщина, и мужчины, подающиеся в неё, так или иначе имеют греховные помыслы у себя за пазухой, даже не догадываясь об этом. Ведь церковь бессознательно ассоциируется у них с женским образом. Василий снимает ладонь с лица и поворачивает его в сторону Оксаны. Та, зажав ладони между бёдер, сидела с таким видом, словно не она только что сводила его с ума, стоя на коленях, а кто-то другой. У кого не было надутых виновато щёк, блестящих почти на мокром месте светло-карих глаз и влажного от его эякулята рта, доставляющего внеземное удовольствие. Василий поджал губы, словно бы виновато, и, притянув её к себе за затылок, надавил на него и поцеловал. Раскрываясь, её рот подарил ему его же вкус, что вызвало неминуемую цепную реакцию в теле. Словно последовательные взрывы. Он все-таки снова завёлся, и член начал выглядывать из-под чёрной монашеской рясы. Хорошо, что Оксана не видела, полностью отдавшись поцелую, иначе точно бы сагитировала повторить, но уже где-нибудь в исповедальне (такого монашеского шока, Василий боялся, не переживёт даже он. Впрочем, окно Овертона в данном случае имело все шансы сдвинуться в сторону по шкале приемлемости). Оксана прильнула теснее к Василию, обняв его за шею, и закрыла глаза. Его поцелуи имели горький мужской вкус, вкус черного чая с лимоном и вяжущий кончик языка вкус сигарет. Оксану с него вело, она растворялась в нём, как и в самом Василие с тех самых пор, как они начали встречаться по вечерам не только на крыше бара. Они вышли с ноги в дверь из прежней зоны комфорта, сблизившись до такого, что она начала навещать его в церкви по вечерам и провожать до дома, а он — оставаться в её съемной убогой однушке, которая напоминала рай в шалаше, когда она раздевалась перед ним, а он, срывая плащ, вжимал её в проженный в нескольких местах сигаретой матрас собой. — Ты засранка, Оксан, — выдохнул он со сдержанной теплотой ей прямо в губы, и Оксана, сцеловывая ту, подтвердила это, запуская ладонь вновь ему под рясу.