Тушь, графит, темпера

Когда Аль-Хайтам появляется на свет с крошечными ручонками, измазанными по локоть в разноцветных красках, измученная мама теряет сознание от страха, а акушерка Бирмастана улыбается: — Радуйтесь — творческая личность досталась! Скучно не будет! Отец, разглядывая новорождённого Аль-Хайтама в кроватке, задумчиво ворчит: — Значит, старше него… намного? Больше похоже на пальчиковые краски для детей, вряд ли взрослый человек измазывался бы по локоть… Громогласная обычно бабушка на удивление тихо сидит у окна и дымит трубкой. Последние сто лет всё, что написано на твоих руках, появляется на коже твоего соулмейта. Академия безуспешно пытается исследовать феномен, но всё без толку — у людей на ладонях из ниоткуда появляются чернильные разводы, карандашные отметки, шпаргалки на ладонях. Или, как в случае Аль-Хайтама, бесконечные пятна от красок и графита по самые локти. В пять лет он с интересом рассматривает свои руки, сыплет вопросами и всё пытается разобраться, как же так получается. В пятнадцать с раздражением трёт руки мылом, чертыхает про себя нерадивого соулмейта-грязнулю, без устали натягивая рукава. А в двадцать, получив у портного тонкие, непрозрачные перчатки, приходит на первые занятия в Академии. — Наверное, мой соулмейт ещё не родился — буду как те стариканы-профессора, которые в семьдесят с гаком лет женятся на своих студентках! — старшекурсник с другого факультета смеётся вместе со своими друзьями. — С другой стороны, ради молоденькой фигуристой блондинки можно и подождать лет двадцать! Аль-Хайтам оценивающе зыркает на него: беспорядочно собранные волосы, много бижутерии, стопка перечёркнутых бумажек в перепачканных руках. Наверняка учится в Кхашреваре. Он забывает об этом студенте на весь учебный день; только вернувшись домой из библиотеки, умываясь перед сном, снимает перчатки. И вдруг вспоминает точно так же испачканные тушью руки. В течение следующего месяца Аль-Хайтам узнаёт о своём соулмейте всё — впрочем, особо не стараясь. Академия и так стоит на ушах из-за юного дарования по имени Кави, когда тот побеждает в престижном архитектурном конкурсе Фонтейна. О нём говорит уже не только Кшахревар, но и обычно серьёзные одногруппницы Аль-Хайтама, что само по себе событие. Их знакомство тоже не заставляет себя долго ждать: Академия обещает внушительные гранты за исследования на пересечении факультетов. Собственно, лишь потому Кави подсаживается к Аль-Хайтаму в библиотеке. — Наслышан, — вместо приветствия начинает он, протягивая ладонь для рукопожатия. — Взаимно, — отвечает Аль-Хайтам, рассматривая разводы зелёной и красной красок. Кави пишет в этих цветах уже неделю. С первого дня работы над исследованием они совпадают, как два кусочка пазла, и Аль-Хайтам, долгие годы презиравший теорию о соулмейтах, признаёт поражение. Он забывает годы раздражения, конфузов, стыда за соулмейта-неряху, забывает, как костерил все несмывающиеся краски, и беззаботно влюбляется в Кави. В его неаккуратные причёски, аляповатые украшения, перепачканные руки и совершенно сказочные эскизы. А потом пьяный Кави выдаёт как на духу: — Я боюсь, что у меня просто нет соулмейта. Что она просто никогда не родится. Что у меня никогда не будет семьи, детей. Я никогда не поведу свою суженную под венец, понимаешь?.. И Аль-Хайтам, почти год тешивший себя пустыми надеждами, вдруг понимает. С этого дня работа над исследованием больше не ладится. Кави жалуется на упрямость и безразличие Аль-Хайтама, тот, в свою очередь, возмущён его ограниченностью и консервативностью; научный труд превращается в полный бардак, и Кави со скандалом бросает работу над исследованием. Он выпускается, уезжает в Фонтейн, оставляя статью и лавры Аль-Хайтаму. Всё, что на самом деле остаётся ему от Кави — следы туши, гуаши, масла и графита на ладонях. Когда спустя шесть лет на его руках вдруг появляются разводы сумерской темперы и кофейной гущи, Аль-Хайтам подрывается с места, бросив в сторону вечернюю газету. — Какого чёрта? — искренне недоумевает раздосадованный Кави. — Откуда ты-то знаешь о моём банкротстве? Аль-Хайтам ссылается на сплетни. Не уточняет, что за один день обежал всю Академию, если не весь город, чтобы всё разузнать. Нелепо напоминает об участии в том исследовании и праве Кави на часть дома. И молчит о том, как невероятно рад видеть его снова. Замерший на время механизм начинает идти вновь, когда Кави с плохо скрываемой радостью соглашается жить с Аль-Хайтамом. — Эй, слушай, — спрашивает он как-то утром. — Как же так, что ты до сих пор не встретил своего соулмейта? Аль-Хайтам делает вид, что не отрывается от книги, но на самом деле задерживает на миг дыхание. Спустя год шаткого перемирия, год ссор, споров, компромиссов, год вспыхнувших с новой силой чувств он просто не смеет перечеркнуть всё, к чему так долго шёл. Просто не может появиться перед Кави, разрушить все его мечты о белокурой красавице, семье и детях. Не имеет права. — Не верю, что твоя пара могла от тебя отказаться. На её месте я бы давно поспешил, — на удивление печально улыбается Кави. Печальная гримаса смотрится на его лице так неорганично, неправильно, неестественно, что Аль-Хайтам теряется. Неужто все эти годы он приносил Кави столько горя своей аккуратностью? Неужели не меньше, чем тот Аль-Хайтаму своей небрежностью в работе с красками? Ошарашенный своей догадкой, он не замечает, как Кави, не дождавшись ответа, выходит из дома. По правде сказать, начнись сейчас на улице громогласный парад, явись перед ним хоть Архонт, вряд ли Аль-Хайтам заметил хоть что-то. Впервые за долгие десять лет он чуть ли не срывает перчатку с левой руки и тянется за чернильницей. «Зайди вечером за кофе». Он знает, что мог бы найти слова поизящнее. Знает, что мог бы написать ровнее, не расцарапав пером руку. Знает, что мог бы сделать это ещё десять лет назад, ещё тогда, на первом курсе, впервые узнав чужие запачканные руки в толпе студентов. Но в тот момент, когда он слышит топот за входной дверью, звон ключей и беззлобное «мудак» шёпотом в губы, Аль-Хайтам понимает — ничего он не мог. И только теперь, отвечая на поцелуи Кави — может.