A Year and a Day/Год и Один День

      

∞∞∞

       Считается, что история заканчивается, когда рассказчик говорит: «И с тех пор жили они долго и счастливо». Люди дочитывают финал на тихом вздохе, знаменующим, что с этого момента герои жили счастливой жизнью. Не испытывая ни раздоров, ни тяжелых испытаний, ни споров, ни гнева, ни злобы или недугов. А просто счастливо. Так что же тогда мы можем сказать в этой истории напоследок?        Что было с Блейзом спросите вы? На свадьбе Гермионы и Драко, он наконец, впервые за долгое время, набрался мужества и направился к Пэнси. Она стояла чуть в стороне, наблюдая за тем, как проходит торжество, организацию которого она с гордостью могла причислить и к своим заслугам. С долей тоски она смотрела, как Драко прижимал к себе Гермиону, шептал ей что-то на ухо и улыбался так, словно обрел смысл самогó своего существования держа ее в своих объятиях. С замиранием сердца Блейз подошел к этой ведьме, которую давно любил, чтобы признаться ей в своих чувствах и сказать, что хочет быть с ней до конца своей жизни. Его руки дрожали от волнения, язык онемел, но едва он попытался вымолвить первые слова, как Пэнси зажала ему рот ладонью и прошептала «нет». Она посмотрела ему в глаза, которые так любила, и предупредила, что если он осмелится сделать ей предложение на свадьбе их лучших друзей, она никогда его не простит. А затем улыбнулась и посоветовала ему спросить ее об этом утром следующего дня, когда, как она надеялась, они проснутся вместе. И вот, когда часы пробили двенадцать, а вечеринка все еще была в разгаре, Блейз взял ее за руку и пошел с ней домой.        Что же с Тео? Он смеялся в тот вечер, кружа свою жену по танцполу, просто чтобы услышать ее веселый смех, который так обожал. Ее беззаботная натура иногда заставляла его тосковать о потерянном сломленном детстве, которое он провел в ловушке с чудовищем, временами предпочитавшим кулаки магии и всегда тьму свету. Тео восхищался своей Луной и желал лишь еще больше подпитывать ее независимый дух, позволяя ей быть свободной, такой, каким он сам быть не мог. Или думал, что не мог… пока жена не подняла его руку, оттягивая рукав выше, чтобы обнажить его метку и историю, которую та хранила за собой где-то глубоко под его кожей — бремя, которое его отец взвалил на его плечи, позор, который он был вынужден нести. Луна рассмеялась, а затем коснулась губами его предплечья, позволив любви, что она испытывала к Тео, — своей заземляющей силе, оси, вокруг которой вращалась ее вселенная, волшебнику, за которого она вышла замуж, — впервые за очень долгое время сделать его свободным. Она прошептала те волшебные слова, произнесенные с любовью, над меткой, сотворенной со злобой и ненавистью. И тьма отступила, не в силах противостоять тому, чего ее создатель понять не мог. В окружении друзей и семьи Луна освободила своего Тео от оков прошлого и стала свидетельницей того, как он делает первые вдохи, будучи свободным человеком.        А как же Нарцисса? Тяжелое чувство вины разъедало ее изнутри. Она добилась своего, но какой ценой? Она строила планы и работала на результат, от которого отказывалась отступаться, и лишь когда пришла к цели и схватила мечту обеими руками женщина поняла, что разрушила что-то бесценное, что, как оказалось, являлось очень хрупким. Она потеряла доверие своего сына и ведьмы, с которой когда-то бок о бок сидела в обветшалом доме на Гриммо, ведьмы, измученной и почти сломленной тогда, но все еще готовой принять и выслушать ее, несмотря на то, что мир вокруг нее рушился. Нарцисса не понимала той ценности, пока не потеряла того, что имела. Поэтому в ночь, как только праздник подошел к концу, и Гермиона, Драко и Скорпиус ушли к себе, она отправилась в Мунго, чтобы увидеть волшебника, которого всегда любила и без которого чувствовала себя потерянной. Без него она ощущала себя незрячей, словно двигалась в темноте, с вытянутыми вперед руками, ожидая столкновения с неизвестным. Она знала, что если бы он был с ней, по-настоящему с ней, он помог бы ей справиться со всем, потому что он был ее второй половиной, ее единственной любовью. Он встретил ее, сидя в своем кресле, его серые глаза были пустыми, как и всегда, а длинные поседевшие волосы — заплетены сзади в косу. Она опустилась к его ногам, положила голову ему на колени и дала волю слезам, оплакивая потерю, которую чувствовала внутри себя, обнажая свой страх — что никогда не сможет вернуть то, что неосознанно разрушила, не предвидя таких последствий за своими действиями. А потом, собравшись с духом, она потянула его рукав вверх и с поцелуем уничтожила то, что когда-то связало его с тьмой, то, что он унаследовал от своего нераскаявшегося отца, и то, во что втянул их сына. Она очистила его кожу от метки со всей любовью в своем сердце, и когда его пальцы коснулись ее волос, она подняла голову и встретилась с его глазами. Люциус снова был с ней, прямо здесь. Ему достаточно было прошептать «Цисса» и все эмоции, которые она сдерживала, вырвались наружу. Люциус гладил ее по волосам, пока она плакала, обнимая его и смачивая его одежду своими слезами. А затем хриплым голосом, которым давно не пользовался, он спросил свою жену о том, что случилось. И Цисса рассказала ему. Она рассказала ему все. От начала до конца, ничего не утаивая. Изливая душу единственному человеку, которому она доверяла, который помог бы ей пройти через это. Она говорила до тех пор, пока слова не иссякли. Люциус кивал, что-то хрипло отвечая, и когда Нарцисса, наконец, замолчала, совершенно опустошенная, он сказал ей, что она всегда лишь хотела как лучше, что она человек, и что ей позволено совершать ошибки, что ему жаль, что он не может быть рядом, когда она так в нем нуждается, но хочет, чтобы она знала, что он любит ее, очень сильно, и всегда будет любить. И когда он с благоговением прикоснулся к своей чистой руке, она снова произнесла те несколько слов, которые стерли ту метку. А потом они легли в постель вместе, свернувшись калачиком в объятиях друг друга, и впервые за много лет Цисса проспала спокойно всю ночь, никакие заботы не отягощали ее голову, никакой стресс не заставлял ее пальцы подергиваться, а сны — наполняться тьмой. Она спала глубоко и беспробудно, вдыхая запах своей амортенции. А потом, еще до того, как открыть глаза, Нарцисса поняла, что он ушел. Она крепче зажмурилась, еще сильнее прижалась к нему и заключила в свои объятия. Он был ее половиной, волшебником, который совершил так много ошибок, но которого она любила всей душой. Она держала глаза крепко закрытыми, потому что знала, открой она их, и перед ней предстанет реальность, в которой Люциус в последний раз уснул в ее объятиях, а потом позволил смерти забрать его. Но когда она наконец собралась с духом и распахнула веки, то увидела, что он ушел с легкой улыбкой на лице, словно был доволен, будто был счастлив и умиротворен в свои последние минуты. Затем ее взгляд упал на записку на прикроватном столике, криво сложенную, с ее ласкательным именем, выведенным корявым почерком мужчины, который не писал долгое время. Развернув ее, внутри она нашла его последние пожелания. О том, чтобы она продолжала улыбаться, чтобы искала счастье везде, где только сможет, и хваталась за него обеими руками, даже если это означает, что вместо него, рядом будет кто-то другой. Он потребовал, чтобы его Цисса не скорбела, не оплакивала его слишком долго, потому что и так оплакивала его уже много лет. Его дрожащим почерком, который было трудно разобрать, он пожелал ей любви и поблагодарил за то, что она подарила ему лучшие годы его жизни, и хотя он сожалел о многих вещах, навсегда она и Драко останутся самым прекрасным, что было в его жизни. Он пожелал, чтобы она пошла к их сыну и ведьме, которую тот любил, извинилась перед ними и попыталась исправить то, что случайно разрушила. Читая последние строчки Цисса расплакалась, потому что ее любимый муж, ее единственный, сказал ей, что хотел бы, чтобы она нашла Андромеду, свою старшую сестру, и попыталась восстановить давно разрушенный мост, протянуть руку и загладить свою вину. Потому что он знал, что сейчас сестра будет нужна ей больше, чем когда-либо. И его последние слова разбили ей сердце: «Пожалуйста, Цисса, позволь своей сестре любить тебя, потому что я больше не смогу».        Там не было ни слова о счастье, никаких долго и счастливо, но была любовь. В разных ее проявлениях. Так что, возможно, эта история не заканчивается словами «и жили они долго и счастливо», возможно, их финал растет вместе с необычной магией, которую несла им любовь. Эта любовь была в каждом неуверенном шаге Нарциссы по дороге домой. Любовь была в ее глазах, когда она сообщила Драко о том, что его отец скончался. И любовь была так очевидна, когда он притянул ее в свои объятия и сказал, что все хорошо, что он рядом и всегда будет. Она была с Нарциссой, когда женщина снова сломалась, оплакивая потерю столь важного для нее человека. Любовь была в том, с какой заботой Гермиона положила руку на спину своего мужа и с какой нежностью погладила Нарциссу, сострадание и сопереживание окрасили ее глаза в темно-карий оттенок, потому что она тоже сталкивалась с потерей и знала, как сильно это может ранить. Любовь присутствовала и во время подготовки похорон, она была даже в Драко, который ненавидел Люциуса за то, что тот взвалил на его плечи, но все же любил того человека, которым Люциус был когда-то, он любил отца, которого потерял. И Гермиона была рядом с ним на каждом шагу, случались дни, когда Драко крепко держался за нее еще долго после того, как она засыпала, потому что боялся представить себе, что потеряет ее. Не хотел представлять, каково это быть без нее. Итак, они похоронили его отца, ее мужа на фамильном участке. И за этим последовала печаль, потому что печаль, огорчение и тоска — все те же грани любви, скрытые под разными покровами. Любовь во многих своих проявлениях преследовала Нарциссу, когда она наконец набралась смелости извиниться за то, что сделала, за боль, которую причинила, лишив выбора двух людей, которых так любила. Она извинилась за обманутое доверие и вторжение во что-то сокровенное. И любовь продолжила расти вместе с их прощением, между ними все еще оставалась неловкость, но становилось все лучше. Намного лучше. Любовь также последовала за Нарциссой, когда она пришла к порогу дома своей сестры и извинялась перед ней, не зная, как та ее примет. И любовь стояла за Андромедой, когда та, после минутного молчания, пригласила свою младшую сестру на чай. Боль Драко от потери отца ослабла, когда 4 января его жена, любовь всей его жизни, его дорогая Гермиона, подарила ему самый ценный подарок, на который была способна. Кассиопея Элизабет Малфой появилась на свет в два часа пополудни при весе в семь фунтов четыре унции с копной темно-каштановых волос. Что стало сюрпризом для всех, кто так терпеливо ждал малышку. Волна бесконечной любви чуть не сбила с ног Скорпиуса, когда он впервые увидел свою младшую сестру. Этот мальчик, у которого все еще оставалась рана на сердце, тоже нанесенная любовью, никогда не думал, что способен полюбить кого-то настолько сильно, но он любил. И любовь исходила от него, когда он, наконец, смог официально представиться своей младшей сестре и, услышав его взволнованный голос, она повернула к нему свое маленькое личико, словно пытаясь увидеть старшего брата, который так старательно разговаривал с ней все эти месяцы в надежде, что она запомнит его и поймет, что он любит ее. Любовь была настолько сильна, что Скорпиусу пришлось спросить своего отца, нормально ли это — испытывать такие сильные чувства. Любовь этой маленькой семьи росла вместе с Кэсси, они все еще привыкали к некоторым новым для них вещам, но это было совершенно нормально и так ценно для всех них. И для Скорпиуса это было всем его миром, особенно, пока любовь в его сердце все еще причиняла боль. Та зияющая рана, которую оставила в нем его мать, сочилась горечью. Но Кэсси тянулась к своему старшему брату, и он чувствовал, как эта близость исцеляет. Хотя временами он и задавался вопросом, сможет ли Гермиона когда-нибудь полюбить его так же сильно, как она любила Кассиопею, его прекрасную младшую сестру. Но любовь побеждает все и когда Кэсси не было еще и года, в тот день, когда Скорпиусу предстояло вернуться в Хогвартс после каникул, он задал Гермионе вопрос, не понимая что именно произнес: «Можешь передать мне масло, мам?». Это также не было тем, на что обратила внимание Гермиона. Проходя мимо, она положила тарелку рядом со Скорпиусом, с нежностью отвечая: «Конечно, любовь моя». А затем оба замерли, осознав, что именно было сказано. Гермиона первой пришла в себя. Она подошла к нему, наклонилась и залечила эту давно открытую рану на его сердце одной-единственной фразой, произнесенной шепотом: «Ты всегда будешь моим первым ребенком». Это были простые слова, так же, как объятие и поцелуй в щеку, которые она подарила ему сразу после. Но за той простотой и легкостью стояло нечто очень важное. Любовь, заключенная в этих жестах, была ошеломляющей для Скорпиуса, осознание того, как Гермиона относится к нему, уменьшило боль, о масштабах которой он и не подозревал. Он не понимал до конца, как тоскует по отсутствию мамы в своей жизни, пока не услышал, что она у него есть. И медленно, но верно это вошло в привычку, пока вскоре называть Гермиону мамой не стало просто и естественно. И когда в том году он приехал в поместье на Йоль, эта боль прошла окончательно. В окружении всех членов семьи в их любимой библиотеке Кэсси встала на свои пухлые маленькие ножки и сделала свои первые неуверенные шаги. Каждый из них отдавал в его сердце любовью и успокаивал боль, потому что Кэсси не тянулась к кому-то другому, нет, Кэсси делала каждый свой неуверенный шаг навстречу своему старшему брату, протягивая вперед липкие ручки и издавая тихий лепет «Оп, оп, оп», слетающий с ее губ. И Скорпиус подхватил ее, звонко смеясь, чтобы не разрыдаться от счастья. И тогда его папа улыбнулся ему и сказал, что все потому, что Кэсси любит его больше всех. Любовь росла и цвела в этом поместье в изобилии. Там, где когда-то обитало нечто столь темное и извращенное, любовь теперь росла так же, как прямые каштановые волосы Кэсси. Она расширялась, наполнялась и дышала. Каждый день приносил за собой что-то новое, что питало ее, что-то новое, что помогало ей расти. Как, например, когда Дафна сидела со своим племянником, изучая все, что могла, о динозаврах, лишь потому что он их любил. Для Нарциссы она расширилась по мере того, как крепла ее связь с Андромедой и Тедди. Любовь Андромеды к своей сестре росла, впуская ее обратно в свою жизнь, росла, чтобы также впустить туда Драко, Гермиону и остальных членов их семьи. Любви стало еще больше, когда Гермиона и Драко решили попробовать еще раз, и вскоре у них получилось. Скорпиус был непреклонен в том, чтобы беседовать со своим младшим братом, он ни за что не мог позволить ему родиться без знаний о динозаврах, поэтому читал ему книги точно так же, как делал это для Кэсси когда-то. А маленькая девочка уже была одержима этими существами, как и ее старший брат. Они назвали своего второго сына Лео Джоном, в честь отца Гермионы. Он появился на свет 6 июля, в 6:30 утра, визгливый и хмурый, с копной платиновых волос и такой же красивый и драгоценный, как все их дети. Так любовь росла и крепла, дикой и почти неукротимой, без сожалений и извинений. Она никогда не переставала наполнять собой их всех. Как, например, когда Скорпиус в возрасте шестнадцати лет застенчиво посмотрел на свою лучшую подругу Мэри и понял, что любит ее и любил ужасно долго. Любовь Скорпиуса к ней была невинной и искренней, как и у самой Мэри. И когда Драко узнал об их чувствах, он направился прямиком в ее детский дом и оформил все необходимые документы, чтобы в этот раз уже навсегда забрать Мэри домой. Поместье становилось все более счастливым и обжитым, так много людей входило в него и выходило, что воздух внутри был практически наэлектризованным, но таким теплым, потому что любовь окутывала этот некогда унылый дом. Она окутала его еще плотнее, когда Гермиона и Драко решили принести в этот мир еще одно чудо. Лира Виктория родилась 21 мая в девять вечера, весом в восемь фунтов три унции, и мгновенно стала зеницей ока своего дяди Виктора, так же, как когда-то стали остальные их дети. Любовь ощущалась так явно, так очевидно в их ежегодных йольских походах на выступления симфонического оркестра, в поисках ископаемых, в поездках в Болгарию, в их поездках на игры по квиддичу и еженедельных пятничных дружеских встречах в «Голубе». Драко веселился и шутил с Гарри, все еще насмехаясь всякий раз, когда мужчина пытался проявлять к нему свою привязанность, но Гарри никогда не отступался и не принимал его насмешек всерьез, зная, что это было частью образа Драко Малфоя. Ему хватало и того, что его лучший друг был нежен и открыт там, где это действительно имело значение, — со своей женой и детьми. И любовь никогда не иссякала, и она никогда не останавливалась. Ни на одну секунду. Она была прямо там, с Драко, когда он встречал Мэри, прекрасную в своем свадебном платье, готовую выйти к человеку, который являлся ее истинной любовью и который ждал ее у алтаря. Драко оглядел молодую волшебницу и, отметив, как прекрасно она выглядит, попросил оказать ему честь провести ее к алтарю. И Мэри, никогда по-настоящему не знавшая отцовской любви, на короткое мгновение заколебалась. Но когда она наконец обняла его, Драко поцеловал ее в висок, не забывая о ее макияже, и прошептал: «Ты была и всегда будешь одной из моих девочек.» Он повел ее к алтарю, где стоял его сын со слезами на глазах, которые были обращены к его Мэри, любви всей его жизни. Держа за руку свою жену, Драко наблюдал вместе с Гермионой, как эти двое обмениваются клятвами, вверяют друг другу свою любовь и обещают всегда и во всем друг друга поддерживать. Гермиона склонила голову на плечо мужа и прошептала ему о своей любви, и он ответил на это признание своим. Шли годы, любовь была рядом и тогда, когда Кэсси, которая больше всех походила на отца, возглавила семейный бизнес, и шла она рука об руку с гордостью, когда Лео занялся созданием волшебных портретов, и когда Лира стала ученым-исследователем, как и ее мама, приводя волшебный мир в золотой век. Она также сопровождала Скорпиуса от горных вершин до пышных плодородных долин, когда вместе с Мэри он основал первую в волшебном мире группу палеонтологов по изучению магических существ. Вслед за Скорпиусом, вышла замуж Кэсси, за ней Лира, а потом и Лео женился. Любовь присутствовала при рождении первого внука, а потом второго, а затем и всех остальных. Дом был заполнен членами семьи, и Гермиона с Драко были счастливей всего, когда наблюдали, как вокруг бегают их дети и внуки. Звуки радости и смеха, счастья и любви были их любимой симфонией. Но любовь также причиняла боль… Было больно, когда однажды утром Нарцисса не проснулась. Но уснула она с легкой умиротворенной улыбкой на лице. Она прожила долгую жизнь, и потеря матриарха семьи стала тяжелым ударом для всех, и впервые за долгое время любовь облачилась в тяжелую ношу. Она все еще была с ними, просто иначе, по крайней мере, на какое-то время. Боль оставалась в их сердцах, но с годами становилось легче. Внуки выросли и стали взрослыми, обзавелись собственными семьями, возвращая в поместье детский смех. А потом настал тот роковой день, когда Гермиона заболела. Кашель, который никак не прекращался, и кровь, которая пятнала ее худые, жилистые руки. Поездка в Мунго предрекла то, во что никто из них не хотел верить. Им оставалось лишь обеспечить ей комфорт, потому что она умирала. Драко был с ней на каждом шагу этого пути, его спина была сутулой, волосы седыми, руки скованными, но он держался за свою дорогую Гермиону, как и всегда. Три дня спустя их дети вошли к ним с цветами в руках и обнаружили своего отца на больничной койке, прижимающего к себе их хрупкую мать. Он мягко улыбнулся им и сказал, что она скончалась в 6:27 утра. Успокоив их тем, что она была окружена теплом и любовью, что он обнимал ее, когда она уходила. А потом он сказал им, что любит их, поцеловал свою Гермиону в щеку и, прошептав напоследок «Гермиона, дорогая», присоединился к своей возлюбленной в ее новом приключении. Эта потеря опустошала, но любовь все еще была с ними. Она была в том, как Скорпиус говорил своим сестрам и брату, что их родители так сильно любят друг друга, что не могут жить порознь, что им нужно быть вместе, даже если больше и не с ними. Но любовь давила на их спины тяжелым грузом, когда они хоронили своих любимых родителей на фамильном участке, не рядом, нет, а скорее прижавшимися друг к другу, разделяя одну могилу на двоих, потому что они никогда не могли вынести разлуки. И в тот момент, когда их могила была засыпана, Лео приступил к созданию одной из самых душераздирающих картин, которые он когда-либо создавал. Каждый мазок его кисти был наполнен любовью во всех ее прекрасных и болезненных проявлениях. Он кропотливо добавлял каждую деталь. Книги на полках, каждую из которых, как он помнил, любили его родители, каждый его штрих впитывал их голоса, когда они читали свои любимые тома, их образы, свернувшихся калачиком на диване, перелистывающих страницы. Связанные комковатые шарфы от Мэри, которые они так любили, висели на крючке у двери, ковер из их спальни, чайный сервиз, который любила его бабушка и о котором так заботилась его мать, знакомая плитка шоколада, лежащая в стороне, бумажный дракон и бумажная выдра, свернувшиеся на письменном столе, он собрал их из своих воспоминаний и дал им второе дыхание. Он описал историю их жизни в тысяче различных деталей, каждая из которых несла в себе свою историю, и каждая была наполнена любовью, которую он испытывал к ним. А потом, начав работать над портретами, Лео добавил серебристые пряди в кудрявые локоны своей мамы, морщинки в уголки глаз своего отца, каждую черту, которую он помнил, которую любил и лелеял в своих родителях. Он собрал все это вместе, прописав их образы настолько идеально, насколько мог. Прошли месяцы, прежде чем краска смогла достаточно подсохнуть, чтобы к ней можно было применить чары. Лео отнес картину в библиотеку, которую так любили его родители, повесив ее таким образом, чтобы Драко с Гермионой охватывали взглядом всю комнату. И не успел он наложить на них чары, как их фигуры ожили и тут же обратили свои взоры друг к другу, впитывая любимые черты. Улыбки медленно расплылись на их лицах, и впервые, казалось, за целую вечность Лео тоже смог улыбнуться. А потом, заметив его, Гермиона потянулась к младшему сыну, и любовь лучилась в ее глазах, когда она звала своего Лео. Он знал, что она была всего лишь холстом и масляными красками, но на краткий миг волшебник почувствовал, как знакомая рука коснулась его щеки, точно так же, как это всегда с любовью делала его мама. Это было утешение, в котором, как оказалось, он очень нуждался. А следующим протянул руку его отец, призрачная ладонь взъерошила его светлые кудри, когда Драко сказал ему, как сильно любит его. И после того, как впервые за долгое время Лео смог вновь искупаться в их любви, он показал их портрет своим братьям и сестрам. Чтобы они тоже почувствовали любовь родителей, которые вернулись к ним хотя бы в такой форме. И все они были согласны в том, что картина принесла с собой тепло, вернув дому то, чего им так не хватало. И вот их дети привели своих детей и внуков к портрету, чтобы те послушали, как их бабушка и дедушка, прадедушка и прапрадедушка рассказывают самые прекрасные истории, выглядывая из своей рамы. Они казались такими живыми и сияющими, любовь исходила от холста волнами, которые одновременно успокаивали и ошеломляли. Но это была любовь, которой нужно делиться, вот на том история и заканчивается. На семейной традиции, пронизанной любовью. Маленькие дети собрались перед большой картиной, их родители сидели позади них, бабушки и дедушки тоже смешались сзади, с нетерпением ожидая, когда Папа Драко и Нана Герми расскажут им историю своей любви. Гермиона посмотрела на Драко, и он поймал ее взгляд. Оба знали, что они не живые, они знали, что они всего лишь эхо, тень отпечатка, но даже в этом было достаточно волшебства, чтобы все казалось таким реальным. Потому, когда Гермиона потянулась, чтобы взять мужа за руку, она ощутила тепло его кожи и почувствовала его наполненный любовью взгляд, как будто их Лео вложил столько любви и души в их портреты, что смог вернуть их к подобию жизни. Гермиона улыбнулась наследию, созданному ими с Драко, глядя на море вьющихся каштановых и светлых волос, на глаза со смесью карих, ореховых, серых и голубых оттенков, и она почувствовала любовь, которую испытывала ко всем им глубоко внутри себя. — Все началось с года и одного дня, — театрально прошептал ей Драко, она протянула руку и игриво хлопнула его по плечу, вызывая смех у детей. — Нет, это не так! — она покачала головой, глядя ему в глаза. Волшебница никогда не переставала любить его, и знала, что никогда не перестанет. — Это начиналось не так, — цыкнула она, прежде чем посмотреть на детей. — Папа Драко впадает в маразм, — это вызвало еще один взрыв смеха, и Драко потянул ее за руку, заставляя сесть еще ближе к нему. — Ты дразнишь меня, дорогая, — он бросил на нее игривый взгляд, и Гермиона улыбнулась, преувеличенно тяжело вздыхая. — Итак, как же все начиналось?.. — она постучала себя по подбородку и рассмеялась, когда все дети заговорили одновременно, пытаясь напомнить ей, с чего все началось. — Ах, верно, — Гермиона лучезарно улыбнулась, собираясь с мыслями, чтобы рассказать историю вечной любви между ней и Драко. — Все начиналось вот так: Когда-то давным-давно…