не страшно

Арсений выходит из терминала, выплывая из потока прибывающих. Наконец-то, блять, в Петербурге можно дышать. Даже в холод и тьму. Здесь его дом, к которому он привязан больной любовью, но ему не впервой, он привык. Может, это приближающийся день рождения, может быть — накопившаяся усталость, а может, просто его душа. Ей тяжело тянуть все эти чувства, которые он копит и не может ни с кем разделить. Водитель задерживается, но Арсений не остается в душном здании, он выходит из Пулкова и обжигает легкие ледяным воздухом. Это отрезвляет и отгоняет мысли. Мысли. Господи, как сильно он его любит. Шастун вплелся во все уголки его души. Темные, светлые — все его. Каждый раз, когда на съемках он садится ближе или приваливается, смеясь, внутри Арсения взрывается что-то теплое и обжигающее, он не может сдерживать эти эмоции, они выливаются через глаза, через касания, через слова. Раньше было тепло. Влюбленность — это всегда вдохновение, на первых порах Арсений жил ею, упивался. Но неконтролируемый огонь всегда начинает сжигать. Сейчас эти чувства приносят больше боли, чем чего-либо еще. Он чувствует, что его любовь терпят, а не принимают. Психотерапевт говорит, что это травма отвержения. Сережа говорит, что он просто дурак. Нет, он правда дурак, если считает, что Шастун, Шастун с его ребяческими эмоциями, яркими глазами и детскими обидами не будет принимать его чувства как должное. Он залюбленный ребенок. Всегда им был. А Арсений готов залюбить. Отдавать все победы, уступать место у окна в самолете, носить ему бутерброды и готовить чай с лимоном, поддерживать, даже когда он не прав. Хорошо, что он не догадывается, насколько глубоко Арсений влип. Арсений вообще-то не ведомый. У него есть мнение на все, он готов ругаться, спорить и выгрызать победу зубами, но, когда во время съемок появилась возможность отпустить ситуацию, отдать вожжи другому и проиграть с высоко поднятой головой, смотря на любовь всей своей жизни, он не мог ею не воспользоваться. А этот дуралей еще и проиграл. Это не должно было так расстроить, но расстроило. Арсений нерационально обижен — отдаешь ему всего себя, а он проигрывает! А он еще и свое сердце в эти неловкие лапищи вложил. У Арсения немеют пальцы в ботинках, снежинки оседают на ресницах, он смотрит на самолеты и мечтает стать свободным. И не хочет. Он хочет быть свободным не от Антона, а рядом с ним. Это разное. Черт его знает, что этот Шастун думает. Антон — чистый лист. Ага, как же. Только там невидимыми чернилами понаписано так, что не прочитаешь. Еще и зашифровано. Если бы у Арсения был ключ, было бы проще, а так и не расскажешь ничего, и не прочитаешь ничего по человеку. Без подсказок страшно рассказывать. Любовь приятно отдавать, даже если о ней не знают, а если знают и не принимают, она просто висит в воздухе невидимым напряжением. Арсению через неделю сорок, а он боится, как мальчишка. Боится, что Антон узнает. Боится, что никогда не узнает. Боится, что забудет о его дне рождения. Сорок лет – это уже точно взрослый, а страшно так, что поджилки трясутся только от мысли. В руке вибрирует телефон, Арсений не реагирует и ждет, пока он затихнет. Не хочется ничего говорить, как будто если дрогнет голос, дрогнет и вся хрупкая внутренняя конструкция, а нельзя, он снова ее не отстроит. Арсений опускает глаза, смотря на экран, и только сейчас осознает, какие они горячие и тяжелые. Это не грипп, и не ковид, это — любовь. Водитель все еще стоит в пробке на Московском проспекте. Телефон снова вибрирует. Блять, Сережа ведь не отстанет. Он его ждал в московской квартире и даже обещал приготовить пасту, напоить виски и уложить спать в теплой кровати. Сережа все понимает. Тяжело вздыхая, Арсений все-таки принимает вызов и молчит в трубку, тихо и прерывисто дыша. — Арс? Ты понимаешь, что это уже херня какая-то? Потонешь ты в этой гадости и даже не разрешишь помочь. Если Сережа не здоровается и не шутит, то дело дрянь. Он переживает, но не может ничего сделать. Арсений бы сошел с ума на его месте. Может быть, он уже и сошел. Он делает глубокий вдох и пытается отвечать спокойно. — Ты не понимаешь! Ты правда не понимаешь, насколько сильно я привязан. Все эти сказки про родственные души — это полнейший бред, но я буквально чувствую, как он пророс у меня под кожей. Сколько бы лет ни проходило, как бы ни изменялось расстояние между нами, метафорическое и физическое — это все неважно. Я всегда думаю о нем. Я всегда его чувствую. Знаешь, каждый год девятнадцатого апреля я открываю глаза и думаю: «О, Шастун родился!» И мне больно. Потому что я знаю, что о моем дне рождения он сам не вспомнит. Это просто нечестно, что он забрал себе кусок меня и ничего не оставил взамен. Арсений смаргивает злые слезы, прикрывает глаза и рвано дышит. Ледяной воздух обжигает его легкие, горло сводит спазмом, будто он уже сожалеет о сказанном. Он сильнее сжимает телефон, холодные мурашки спускаются по спине, щеки горят, и мороз тут не при чем. Арсений очень рад, что Сережа не рядом, показать эту слабость — непозволительная роскошь. Пауза затягивается, но Арсений не может заставить себя закончить звонок. Хорошо, что Сережа не рядом. Блять, как жаль, что он не рядом. — Арс..? — Сережа устало вздыхает, и звук в трубке трещит. — Арс, ну что ты несешь? Еще скажи, что мы все тебя поздравляем, только потому что календарь напомнил. Я никогда не поверю, что весь этот цирк из-за дня рождения, ты же взрослый человек. Вон какие пафосные речи толкаешь, а мог бы просто спиздецнуть пару раз, я бы все понял и так. О, он взрослый. Почти старый. Арсений молчит, только прерывисто дышит в трубку и пытается проглотить ком в горле. Не получается. Это все такая глупость. — Ну ты, Сенька, дурной, конечно! Откуда загоны? Шаст же не единственный человек на планете. Ты знаешь, сколько людей тебя любит? Хотя тебе, цаце такой, недостаточно. Арсений распознает наигранное веселье в голосе друга, но оно не скрывает беспокойства. Как ему объяснишь, что он не ощущает себя нужным и любимым. Люди ценят его, как профессионала, смеются над ним, как над комиком, ищут поддержки, как у человека с головой на плечах. Но его никто не любит. А очень хочется, чтобы любили, даже если он решит однажды все бросить и заняться садоводством или уедет смотреть идолов на острове Пасхи. Чтобы не говорили о потраченном потенциале, об ушедшем времени, а просто принимали. Чтобы чужое осуждение и непонимание не оседали пленкой на коже. А особенно хочется, чтобы его любил Антон. Он медленно перестает чувствовать пальцы, поднимает глаза в темное зимнее небо и выдыхает облако пара. Звезд не видно. Никогда их в Петербурге, блять, не видно. В этом году март выдался особенно снежным и холодным, как будто подстраиваясь под настроение Арсения. Будто бы эта бесконечная зима – это все, что ему осталось. Холодно. И звезд не видно. — Сереж… А если я поеду в Чили смотреть на звезды, ты будешь меня любить? Звучит как-то по-детски. Сережа молчит. Арсений бы тоже молчал. — Я бы с тобой поехал. Арсений смеется, хотя в груди что-то сжимается. «Сколько людей тебя любит?» Недостаточно. Всегда недостаточно. — Арс. Он бы тоже поехал. Арсений надрывно смеется и примечает вдалеке свое такси. Он не верит Сереже, но сейчас пальцам уже не так холодно.

***

В день рождения Арсений притворяется, что любит себя. Торчит в ванной дольше обычного, позволяет себе вкусный завтрак, не думает о том, что это отразится на его бедрах. Какие уж там бедра, если хочется, чтобы любили разбитую душу, а оболочку так, опционально. Когда пробила полночь и ему исполнилось сорок, ничего не изменилось. Его тело не рассыпалось от старости, инвестиционный портфель не вырос в тысячу раз, а мысли не стали серьезнее и скучнее. Все такой же Арсений. Худой и нелюбимый. Арсений блокирует телефон, проваливается в подушки дивана и смотрит в потолок. «Все из детства» говорит психолог. Но как же не хочется признавать, что ошибки родителей толкают на поиски признания и одобрения. Любви. Безусловной. Чтобы даже если не одобряли — любили, если осуждали — любили, если ненавидели — все равно любили. Арсений включает фильмографию Тарантино и смотрит на экран отсутствующим взглядом, все это он знает наизусть. Все это одно и то же. Уже три часа дня, а Антон так и не вспомнил. Арсений прикрывает тяжелые усталые веки и думает, что может он и полетит в Чили. Там Атакама, где видно чуть ли не весь звездный атлас, нет ни души, там он не будет никому ничего должен. Там пустынные лисицы и дикие шиншиллы. Он бы их точно Шасту сфоткал, чтобы представлять широкую улыбку на любимом лице. Блять.

***

Его будит звонок в дверь. Арсений с трудом открывает глаза и видит свое растрепанное отражение в погасшем экране телевизора. Почти полночь, а он так и не поздравил. Открывая дверь, Арсений думает о том, как бездарно провел день. Месяц. Год. Антон. Антон стоит на пороге его квартиры и почему-то серьезно смотрит. Он не улыбается. Арсений прочищает горло и спрашивает охрипшим ото сна голосом: — Шаст? Что-то случилось? Кто-то умер? Антон не смеется. Он делает глубокий вдох и говорит полушепотом, почти беззвучно: — С днем рождения, Арс. В лесу, наверное, что-то точно сдохло, раз ты думаешь, что я бы забыл. Арсения пробивает дрожью. Он смотрит широко открытыми глазами и думает, что все еще спит. Определенно. — Арс? Я войду? Здесь холодно, и та бабка из квартиры напротив косится на меня уже час. Ваше графское величество слишком крепко спите-с. — Косится и Позится. Антон смотрит на него почти снисходительно, но как-то очень тепло. И это почти не обжигает. Арсений все еще в полудреме открывает дверь шире. Антон переносит чемодан внутрь квартиры, заходит сам. Он очень красивый, румяный, взъерошенный, как воробей, расслабленный и спокойный. Чемодан? Какого хуя? — У тебя что, тараканы? Гнали тебя до Петербурга? Теперь во взгляде однозначное снисхождение. Может быть, Арсений правда дурак. Антон расстегивает куртку, смотря ему прямо в глаза, ухмыляется и наконец говорит: — О да, у меня тараканы. Они у нас с тобой одни на двоих и живут у тебя на чердаке. Арсений скрещивает руки на груди. — В этом доме нет чердака, только мансарда, но там течет крыша. Глаза Антона улыбаются. Он и сам расплывается в улыбке, смотря на Арсения. — Точно течет. С днем рождения. Вообще, я хотел бы подарить тебе возможность доставать язык из задницы и килограмм доверия к близким людям, но это даже мне не по карману. Арсений дрожит. И горит. И любит. Язык прилипает к небу, Антон стоит слишком близко. От него пахнет холодом, подъездной пылью и конфетами. Арсений впивается ногтями в ладонь, чтобы не коснуться его раньше времени. Ему кажется, что время точно будет. — А что по карману? Антон ловит его ладони и тянет на себя. Арсений, до этого напряженный и оцепеневший, поддается и утыкается носом в толстовку Антона. Он вжимается лбом ему в грудь, дышит часто и неглубоко, цепляется за его спину. Даже если он сгорит, сейчас ему хорошо. Но этого не случается. Антон полностью скрывает его тело своими огромными руками и прижимает так сильно, будто хочет слиться с ним в один большой теплый ком любви. — Всегда обниматься больше любил, чем целоваться. Обнимаетесь всем телом, а так только губы. А мне твоих губ мало, хочу всего. Арсений точно спит. Или он умер и сейчас наслаждается иронией смерти в собственный день рождения. — Это тебе точно не по карману. Антон щипает его за бок и отодвигается, пытаясь заглянуть Арсению в глаза, сдувает челку с его лба и наконец говорит. — Арс. Для тебя вообще все. Весь я, вся музыка, стихи и все такое. Миллион алых роз, если захочешь. Все. Арсений все еще не верит. Внимательно смотрит в зеленые глаза и видит то, что там всегда было. То, что он отказывался замечать, в попытках справиться с собственными загонами. Он кладет подбородок на плечо Антона и сжимает его до хруста в ребрах. Любит. Нихуя себе. — Сегодня, кстати, мне по карману билеты в Чили. Там три пересадки и запланировано на октябрь, потому что сейчас по ту сторону экватора холодно, да и съемки никуда не исчезнут, но зато тебе придется терпеть меня как минимум до октября и… Арсений не сдерживается и целует его. Просто касается губами и даже не закрывает глаз, видит, как дрожат ресницы Антона, как он весь тянется навстречу, чуть ли не встает на цыпочки. Господи, правда любит. Арсений закрывает глаза и опускает плечи. Не страшно совсем. Сережа был прав – он бы поехал.