Бред

А то, что с ним происходило, выглядело зачастую как настоящий бред. Но всё это время меня не покидало ощущение, что за этим бредом и в этом бреду куда больше здравого смысла и правды о мире, чем в многочисленных «здравых рассуждениях» нынешних властителей дум.

(«Дневник сумасшедшего» Анхель де Куатье)

***

      Вечер опускался на Бэйкон Хиллс, погружая город в едва заметную дымку, которую оживляли редкие фонари. Квартира Питера Хейла была погружена в приглушенный свет, создавая уютную, но немного таинственную атмосферу. Большие окна выходили на улицу, откуда доносились звуки далекого автомобильного движения и тихий шелест ветра, играющего с ветвями деревьев. В этом маленьком укромном мире Питер сидел на стуле, держа в руках бокал вина, и с интересом наблюдал за своей дочерью, которая нервно шагала по комнате.       Малия, казалось, была раздражена. Она никогда не умела скрывать свои эмоции, и это не изменилось, даже когда она снова пыталась обрести гармонию между своими человеческими и животными сторонами. Она часто ощущала, что мир был слишком сложен для её прямолинейного подхода, а её отношения со Стайлзом лишь добавляли к этому напряжения. Но вот сейчас, глядя на спокойного Питера, который лениво наблюдал за ней, ей хотелось выплеснуть все свои сомнения наружу.       — Почему ты так смотришь на меня? — взорвалась она наконец, сверля Питера взглядом. — Думаешь, я не понимаю, что ты пытаешься сказать?       Питер усмехнулся и, слегка приподняв брови, сделал глоток вина.       — Просто наблюдаю за тем, как ты переживаешь свои внутренние конфликты, — с легкой насмешкой ответил он. — Но думаю, ты должна признать, что у тебя нездоровая привязанность к Стайлзу.       Малия остановилась и посмотрела на Питера. Её глаза чуть сузились, и на мгновение она выглядела так, словно собиралась прыгнуть и разорвать его на части. Затем её лицо смягчилось, и она саркастически улыбнулась.       — А я думаю, папочка, что ты проецируешь свои чувства к Стайлзу на меня, — парировала она, не отводя от него испытывающего взгляда.       Питер на мгновение замер. Эти слова застали его врасплох, и, хоть он не показал этого, внутри что-то дрогнуло. Он отвернулся, как будто проверяя что-то на столе рядом, затем слегка пожал плечами и произнес с явной иронией:       — Звучит, как полный бред, доченька. — последнее слово прозвучало ядовито, без тени отцовских чувств.       Малия пристально посмотрела на него, и её губы искривились в лёгкой ухмылке.       — Разве? — её голос звучал так, словно она уже знала ответ, но всё ещё надеялась, что он скажет что-то, что убедит её в обратном.       На мгновение между ними повисло напряженное молчание. Питер не спешил отвечать — он опустил глаза, глядя в бокал и словно бы раздумывая над словами дочери. Но Малия уже знала, что она была права, и ей не нужно было подтверждение. Не понадобились даже способности оборотня. Она устало вздохнула и подошла к окну, глядя в темноту ночи.       — Всё это так запутано, — пробормотала она, не ожидая, что Питер ответит. — Я хотела бы понять свои чувства к Стайлзу, но иногда кажется, что я понимаю его меньше, чем думала.       Питер отложил бокал и поднялся. Подойдя к дочери, он остановился рядом, его взгляд теперь был направлен в ту же сторону, что и у неё.       — Малия, люди... особенно такие, как Стайлз, полны противоречий, — проговорил он тихо, почти задумчиво. — Он действует на эмоциях, он не всегда знает, чего хочет. Возможно, ты была с ним, потому что тебе нравилось то, как он заставляет тебя чувствовать себя живой. Но теперь ты чувствуешь, что это не совсем то, что тебе нужно.       Малия молчала мгновение, а затем кивнула.       — Возможно, ты прав, — произнесла она, повернув голову к Питеру. — Может, я должна отпустить его, чтобы он был счастлив.       — Возможно, — медленно произнес Питер, глядя на Малию с едва заметной теплотой. — Но прежде чем принимать окончательные решения, нужно понять, что важно для тебя самой.       Малия кивнула ещё раз и, оттолкнувшись от подоконника, направилась к выходу. Питер молча следил за тем, как она подошла к двери и на мгновение обернулась, словно пытаясь что-то сказать, но затем лишь слегка улыбнулась и ушла.       Когда дверь закрылась за Малией, Питер остался один, и в его голове продолжали звучать её слова о «проекции чувств». Питер вздохнул, усмехнувшись. Конечно, это был бред. Ведь Стайлз Стилински был всего лишь мальчишкой — настойчивым, назойливым, наивным... и невероятно честным в своих эмоциях. Эта честность была тем, что Питер больше всего в нём ценил и что его больше всего пугало.

***

      Питер Хейл никогда бы не признался в этом, но квартира, которая служила ему больше укрытием, чем домом, в последнее время была как будто менее пустой. Не физически, конечно. Здесь по-прежнему царила его любимая организованная хаотичность, и вещи, казалось, выбирали самые неожиданные места для пребывания. Нет, дело было не в самих вещах, а в тех встречах, что происходили здесь, на его территории, все чаще и чаще.       Стайлз Стилински сидел напротив Питера на потертом кожаном диване и хмурился, играя пальцами со своими ключами. Питер смотрел на него, чувствуя странное смешение чувств — сначала раздражение, затем любопытство и, наконец, то, что можно было назвать эмпатией. Эта молодая энергия, что витала вокруг Стайлза, его непрерывное стремление искать правду, даже там, где логика кричала ему об обратном, — всё это внезапно оказалось именно тем, что Питеру было необходимо.       — Ты не выглядишь особенно опустошенным после того, как Малия ушла, — произнес Питер, ломая молчание. Он постарался, чтобы его голос звучал достаточно нейтрально.       Стайлз пожал плечами, выдохнув как-то устало.       — Ну, я рад за них со Скоттом. Они подходят друг другу, — он замолчал, а затем добавил, глядя куда-то в сторону. — Наверное, даже лучше, чем мы с ней когда-либо могли.       Питер чуть прищурился, чувствуя, как что-то в его груди сжимается. Это было нелогично и нелепо, но он ощутил, как с каждым таким разговором он сам становится к Стайлзу всё ближе. Что-то в этом юноше, в его искренности, в его хрупкой, но упрямой решимости, захватывало Питера с неожиданной силой.       — Может, — проговорил Питер. — Может быть, ты просто не был к ней привязан настолько, как она думала, как думали вы оба.       Стайлз отреагировал неожиданно — его губы изогнулись в лёгкой, чуть горькой улыбке.       — Или, может быть, я просто был привязан к кому-то другому, — он бросил эти слова с почти детским вызовом, будто провоцируя Питера на реакцию.       Питер долго смотрел на него, затем фыркнул.       — И кто же этот "кто-то другой"? — спросил он, стараясь, чтобы его тон звучал так же насмешливо, как и слова Стайлза.       — Возможно, тот, кто сидит напротив меня сейчас, — пробормотал Стайлз, затем его лицо стало серьёзным. — Не знаю, почему я вообще говорю это тебе, страшный серый волк. Всё это полный бред.       Тишина нависла над ними, но она не была тяжелой или неудобной. Питер лишь медленно кивнул, как будто обдумывая услышанное, и после нескольких секунд ответил:       — Странная у тебя склонность к мазохизму, Стайлз, — в его голосе прозвучала привычная насмешка, но взгляд, который он бросил на юношу, был удивительно мягким.       Стайлз улыбнулся.       — Ты ещё не понял, Хейл? Я всегда был немного мазохистом.

***

      После этого случая их встречи стали более частыми, и Питер стал осознавать, что они уже не просто поддерживают разговор. Всё больше времени они проводили вместе — обсуждая текущие события в Бейкон Хиллс, напоминая друг другу о том, сколько раз они стояли по разные стороны. Но теперь между ними уже не было прежнего недоверия, оставалась лишь странная, непонятная близость.       Питер чувствовал, как его барьеры, привычные и выстроенные годами, начали медленно рушиться. Он уже не мог просто рассматривать Стайлза как сына друга или как мальчишку, который когда-то мешал ему на каждом шагу. Всё стало значительно сложнее и... проще одновременно.       Однажды вечером, когда они оба сидели в тишине на диване в квартире Питера, Стайлз нарушил молчание:       — Знаешь, я никак не могу понять тебя, Питер. Ты никогда не делаешь ничего просто так. Почему ты остаёшься здесь со мной?       Питер долго смотрел на него, затем медленно, словно ступая по тонкому льду, ответил:       — Возможно, я просто устал от одиночества. А возможно... — он остановился, словно пытаясь подобрать слова. — Возможно, я начал что-то чувствовать к тебе, и это пугает меня.       Стайлз замер, его глаза расширились, и он приоткрыл рот, как будто собирался что-то сказать, но потом лишь улыбнулся — той самой широкой и искренней улыбкой, которая делала его неотразимым.       — Влюбился в меня, а, Хейл? — тихо, почти шепотом произнес он, тщетно пытаясь сохранить шутливый тон. Но глаза его сияли.       Питер почувствовал, как его губы дрогнули в ответной улыбке, и он медленно кивнул.       — Похоже на то. Ты чертовски раздражаешь меня, и всё же, почему-то я хочу, чтобы ты был рядом.       Стайлз снова улыбнулся и, без колебаний приблизившись, слегка прикоснулся губами к губам Питера. Это был осторожный, пробный поцелуй, но в нём была вся та нежность, которую они оба так долго скрывали. Питер закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что весь этот "бред", что всё это время окружал их обоих, вдруг обрёл смысл. Смысл, который был гораздо ближе к правде, чем все их попытки сохранять дистанцию или строить иллюзии.       Он мягко притянул Стайлза к себе, отвечая на поцелуй, и понял, что теперь ему уже не нужно отрицать очевидное.       В этом "бреду" было больше истины, чем во всём, что он пережил прежде.